.

Ведущий к Биврёсту зал был, как и всегда, залит золотым светом, но казался мрачным и потемневшим, как готовое разразиться грозой небо. Вот только бог грома стоял, насупившись, но и опустив могучие плечи, похожий на сердитого мальчишку, чей гонор уравновешивается сознанием своей слабости. А мрачным гневом пылал Всеотец, мудрый воитель и царь. И хотя возраст и сдержанность не давали его ярости бушевать, насупленной брови над единственным глазом бога было достаточно, чтоб вселить трепет в храбрейших. Но, увы, недостаточно, чтоб заставить тора сомкнуть уста, хоть он и сам понимал, что сейчас мудрее было бы промолчать. — Если действовать, как ты, то скор нам нечего будет защищать! – запальчиво выкрикнул он, не замечая, как по-детски звучит попытка свалить на отца вину за собственный порыв. – Ётуны должны научиться бояться меня, как когда-то они боялись тебя. Один вздохнул и крепче сжал копьё. Некогда такой жест, воистину, вселял трепет в сердца инеистых великанов. Вселил бы, быть может, и сейчас, если бы Лафей и его поданные не убедились на опыте, что Всеотец ныне не властен даже над собственным сыном. — Тщеславный гордец, а не мудрый предводитель. Ты забыл о терпении, которому я тебя учил. — Твоё терпение вызывает во всех девяти мирах только смех, – упрямо повторил Тор. – Асгард падёт, а ты, наверное, всё будешь выступать со своими речами. — Ты тщеславный, жадный, жестокий мальчишка! – Один начал терять то самое терпение. Выходка сына стоила Асгарду нарушения многолетнего мира, и теперь царство богов впервые за долгое время действительно было в опасности. Всеотец не мог не думать об этом, одновременно переживая, что что-то в воспитании Тора пошло не так, и раздумывая о будущем своего государства, которое ему придётся передать в руки этого порывистого юнца, жаждущего крови и славы больше, чем благо поданных. — Старый дурак с больной головой!! – во всё горло обиженно заорал Тор в почти детской капризной истерике. Всего день прошёл после того, как отец официально объявил его наследником трона, и переход от почестей к нотации больно ударил по самолюбию юного аса. В зале наступила тишина, в которой, казалось, можно было услышать шуршание звёзд, катящихся по небосводу. — Да… Я думал, что ты готов занять трон, – в голосе Всеотца больше не было гнева, лишь глубокое разочарование, и это резануло Тора ещё больнее. — Отец… – Локи показалось, что это уместный момент, чтоб довести свою хитрость до конца и занять место любимого сына, но взгляд Один мгновенно показал злоречивому богу его ошибку. Он поспешно отступил в тень, сжавшись и опустив очи долу, а Один вновь повернулся к старшему сыну. — Тор, сын Одина, ты посмел не подчиниться воле своего царя, – веско и властно проговорил Всеотец, и воистину он выглядел как владыка богов и величайший предводитель в этот момент. – Своим высокомерием и глупостью ты подверг мирные царства и их ни в чём неповинных жителей угрозе страшной войны. Даже я не знаю, есть ли ещё шанс избежать её, показав, что Асгард чтит мир с Ётунхеймом, а нападение на него было делом одного забывшегося мальчишки. Но даже если и нет, во имя будущего моего царства, во имя чести и справедливости ты должен быть наказан. «И во благо твоего будущего, мой сын», – добавил про себя Один. Но эти слова остались только в сердце Всеотца. Сейчас было время для суровости, а не заботы, время для царя, а не для отца. — Через два часа ты придёшь в тронный зал, на суд царя Асгарда. А до тех пор мне нужно подготовиться к войне, которая скоро разгорится из-за тщеславного мальчишки, – приказал Один и вышел, сделав Хеймдаллю знак следовать за ним. Тор за его спиной стоял с поникшими плечами и беспомощным взглядом. Всё получилось совсем не так, как он представлял. Два часа спустя Один, мрачный и задумчивый, восседал на своём золотом троне, а асы собрались в тронном зале перед ним. Были тут Хогун, Вольштагг и даже Фандралл, рану которого успели наскоро подлатать. В зале стояла мёртвая тишина. Затем её нарушил звук резко распахнутых массивных дверей. Тор вошёл в тронный зал последним. Предшествующие два часа были для него нелёгкими. Он раз за разом оценивал свой поход в Ётунхейм, то приходя к выводу, что сглупил, то уверяясь, что сделал всё правильно. Он разочаровал отца или тот сам несправедливо обидел сына? Смирил бы этот поход ётунов, если бы Один помог им в сражении, или мирный договор надо было с самого начала укреплять переговорами? У не привыкшего к сложным и долгим раздумьям молодого бога голова буквально раскалывалась от этих вопросов. Но в тронный зал он вошёл уверенно и встал перед троном отца с гордо поднятой головой. Как будущий король Асгарда он должен сохранять достоинство и ни в коем случае не показывать подданным слабость и не идти на попятный, даже сожалея о своем решении, думал Тор. У Одина же было совсем другое представление о царском достоинстве. — Тор Одинсон, ты нарушил волю своего царя и законы Асгарда, преступив заключенный мною мирный договор. Ты самовольно и бесправно воспользовался Биврёстом Ты втянул в свою затею других и подверг их жизни опасности, – холодно и сурово перечислил обвинения Всеотец. Он уже не казался рассерженным, и можно было подумать, что он судит любого из своих подданных, а не собственного сына и наследника. Тор хотел было возразить и указать на свои благородные мотивы, но едва он открыл рот, как Один поднял ладонь, призывая к молчанию. В этом жесте было столько властности, что бог грома послушно сомкнул губы и чуть потупился. — К счастью, все твои спутники выжили, а Фандралл, надеюсь, скоро поправится. Даже мне неведомо, сможем ли мы дать богатый выкуп за погибших и раненых инеистых великанов и оставить это столкновение в прошлом или нас ждёт долгая и кровопролитная война с Ётунхеймом. Но наилучший исход не смягчит твоей вины, ибо в нём не будет твоей заслуги, – Один на мгновение прикрыл свой единственный глаз, и Тору показалось, что отец – просто старик, подавленный грузом веков и ответственности за целый мир. – Если бы твои спутники погибли в этой бессмысленной вылазке, если бы Биврёст был разрушен, приговором тебе могли бы быть только изгнание или смерть. Сиф в толпе богов охнула, и даже Локи побледнел и сделал шаг к стене, будто стараясь слиться с ней. Фригга с плотно сжатыми челюстями смотрела на мужа, не моргая. — Но без таких последствий это скорее мальчишеская выходка, чем предательство Асгарда, – продолжил Один, и из многих глоток вырвался приглушенный вздох облегчения. – В соответствии с этим его и следует наказывать. Кроме того, и Тор, и его будущие подданные должны убедиться, что цари не свободны от последствий своих решений. Ты хотел приобрести славу своим необдуманным вздорным поступком, сын мой – имей же мужеств принять и позор за него! Тор глубоко вздохнул, глядя на золотые плиты пола. Всё его существо противилось мысли о позорном наказании, и внутренне он не до конца готов был признать, что его поход был ошибкой. Но отступить, испугаться наказания, избежать ответственности он не мог. Особенно после того, как отец сказал о будущих подданных – значит, Тор всё-таки не утратил его доверие! Молодой бог шагнул вперёд, преклонил колено перед троном и склонил голову. — Всеотец, я приму наказание, которое ты назначишь. Ответственности я не страшусь и бежать от неё не буду. Хогун, Вольштагг и Фандралл одобрительно закивали, а Локи недовольно поджал тонкие губы. Фригга смотрела на сына с гордостью, но всё ещё казалась напряжённой. — Похвальная покорность, хоть и запоздалая, – проговорил Один, вставая с трона. – Ты будешь выпорот, как и полагается нарушившему правила и устроившему переполох мальчишке. На этом троне, в присутствии тех, за чьи судьбы ты в ответе и тех, кто будет твоими советниками и приближенными во время царствования. Я хочу, чтоб и ты, и они помнили, что этот трон символизирует ответственность, а не капризы. Тор резко вскинул голову и поглядел на отца расширившимися неверящими глазами. За одно мгновение его лицо сделалось пунцовым, в тон плаща. За спиной бога грома Сиф громко ойкнула и тут же прикрыла рот руками, а трое его спутников обменялись непонимающими взглядами. Локи отвернулся, скрывая змеящуюся улыбку. Лицо Фригги стало ещё более напряженным. Она неотрывно смотрела на сына, будто боясь, что он нарушит сложившееся хрупкое равновесие. После паузы Тор, все ещё на одном колене, проговорил напряженно, как бы с трудом выдавливая из себя слова: — Отец, я сказал, что приму наказание, и от слов своих не отступлюсь. Но могу ли я просить, чтоб ты изменил свой приговор? Неужели наследник твоего трона должен быть опозорен на нём же? — А какое ещё наказание я могу для тебя выбрать? Временное изгнание, чтоб ты утратил связь со своим народом? Тяжёлое испытание, чтоб ты погиб или превознёсся ещё больше? Нет позора в том, чтоб принять ответственность за свои поступки и получить наказание от того, кто вправе это делать. Стыд – да, и я надеюсь, что ты его запомнишь. Но не позор. Вновь наступила полная тишина. Очень медленно Тор вздохнул и поднялся с колена так, будто на плечах у него лежала целая скала. Как во сне он сделал несколько шагов к трону, сбросил плащ и встал коленями на золотое сидение, схватившись руками за покрытую искусной чеканкой спинку. Один удовлетворенно кивнул. Он подошёл к сыну, приподнял край его кольчужной юбки, распустил пояс и стянул звякнувшие пластинами брони штаны до колен. Всему собранию богов открылись крепкие округлые ягодицы, мускулистые бёдра и едва заметный между ними мешочек мошонки, покрытый курчавыми золотыми волосами. Тор напряжённо выдохнул и стиснул зубы так, что, казалось, они должны тотчас же стереться в мелкую пыль, но не произнёс ни слова и не сдвинулся ни на дюйм. Сиф покраснела до корней волос и прикрыла лицо ладонями – но так, чтоб всё видеть. По рядам валькирий прошли шепотки с одобрительными комментариями относительно формы наследника престола. Вольштагг гакнул и недоумённо закрутил ус, Фандралл, казалось, не мог решить, встать на защиту друга или рассмеяться. Даже сдержанный Хогун нервно потёр подбородок. Локи закусил губу, чтоб не слишком широко ухмыляться. На мгновение уголки рта вечно невозмутимо Хеймдалля приподнялись, но тут же снова застыли. Напряжение Фригги сменилось радостным облегчением пополам с явным материнским волнением. — Для этого случая я извлёк из сокровищницы Мегингъёрд, пояс силы. Не так я хотел познакомить тебя с этим артефактом… Ты – сильнейший из асов, могучий и мужественный воин. Только порка Мегингъёрдом сможет пронять тебя по-настоящему, – пояснил Один. В руках он держал широкий ремень из тёмной крепкой кожи, с массивной позолоченной пряжкой и узором из металлических заклепок и кованных пластин. Тор даже не обернулся, чтоб посмотреть на это орудие. Забравшись на трон, он словно обратился в статую. Не тратя больше времени, Всеотец сложил ремень вдвое и нанёс первый удар поперёк обеих ягодиц молодого бога. Звук шлепка громким эхом разнёсся по тронному залу. На белой коже Тора вспыхнула малиновая полоса и медленно начала бледнеть. Но прежде, чем она исчезла, ремень вновь засвистел в воздухе и оставил не менее яркую метку на палец ниже. И едва расцвела эта полоса, как тронный зал огласило эхо нового удара. Тор сумел не издать почти ни звука, не считая тихого свиста сквозь сжатые зубы, и не двинуться с места, когда Мегингъёрд приземлился на его зад впервые. Но удар был больнее, чем он мог ожидать. Бог грома постоянно тренировался вместе с лучшими воинами-эйнхериями, порой и на боевом оружии, и лишь несколько часов назад вышел из битвы с инеистыми великанами. Он не был неженкой и умел терпеть боль и не обращать на неё внимания, когда нужно. Но проигнорировать удары этого ремня было непросто. Он обжигал кожу и посылал волны боли глубоко сквозь тело. Пунцовые полосы на коже молодого бога пылали и пульсировали, хотя острые скалы едва ли оставили бы на ней следы. Тору всё труднее было ровно дышать и сдерживать стоны. К своему стыду он обнаружил, что часто моргает, чтоб не пустить в глаза слёзы, приближение которых ощутил впервые за многие годы. Бог грома всё сильнее вцеплялся в отцовский трон, конвульсивно поджимал пальцы в сапогах, а его могучие ягодицы напрягались и расслаблялись, инстинктивно отвечая на движения ремня. Один порол сына размеренно, с расстановкой нанося удары один за другим. Мегингъёрд с резкими хлопками обвивал ягодицы Тора, ударял по его бёдрам или впивался в изгиб, где они переходили друг в друга. Металлические заклёпки и накладки оставляли более тёмные багряные отпечатки, но постепенно следы на коже молодого бога слились в сплошную насыщенную красноту. Тор вздрагивал всё заметнее. Золотая чеканка на троне начала проминаться под его побелевшими от напряжения пальцами. Вздохи в ответ на удары ремня звучали всё более отчаянно и прерывисто и всё сильнее походили на всхлипы и подавленные вскрики. Собравшиеся в тронном зале асы кто перешёптывался, кто обменивался сочувственными взглядами, а кто и прикрывал ладонями улыбки. Фригга не сводила с сына увлажнившихся глаз, сцепив пальцы с тем же напряжением, с каким застыл на троне Тор. Наконец Один отпустил один конец Мегингъёрда и начал взмахивать им на всю длину, словно плетью. Теперь он свистел много пронзительнее и ударял по заду бога грома с воистину громовым треском. На уже покрасневшей коже расцветали тёмно-вишнёвые рубцы. Тору удавалось удерживать крики, но даже сквозь крепко сомкнутые зубы слышны были полные боли стоны. Спина молодого бога изгибалась и плечи вздрагивали при каждом ударе. Отвесив таким образом ещё десяток «горячих», Всеотец остановился. Он медленно свернул Мегингъёрд и осмотрел зад сына. Ягодицы сверху донизу приобрели оттенок спелых вишен, а бёдра были лишь немногим светлее. Один тяжело вздохнул, словно закончил трудную и опасную работу. — Встань, сын мой. Ты доказал, что можешь отвечать за свои решения и свои ошибки. Сегодня ты продемонстрировал мужество большее, чем мог бы показать в схватке с армией Ётунхейма. Казалось, потребовалось мгновение, чтоб до Тора дошёл смысл сказанного. Он медленно разжал сведённые судорогой пальцы, которые оставили отчётливые отпечатки на золоте царского трона, затем распрямил спину и пошевелил подрагивающими от напряжения ногами. Тор сполз с трона и тут же подтянул штаны, не давая собравшимся придворным увидеть больше, чем уже предстало их глазам. Ткань с трудом налезала на припухшие ягодицы, а малейшее касание отзывалось болью в пылающей коже. Прежде, чем молодой бог через силу подтянуть штаны до конца, Один накинул ему на плечи плащ, прикрывая всё, что требовалось скрыть. Отец и сын обменялись взглядами. Лицо старого бога просветлело, а на лбу и в уголках губ его наследника разгладились обиженные складки. — Спасибо, отец. Мне ещё многому нужно у тебя научиться, но этот день и этот урок я запомню, – негромко проговорил Тор. Вместо ответа Один заключил его в объятия. А затем, всё ещё держа руку на плече бога грома, царь асов обернулся к собравшимся. — Вы видели, что я оставлю трон в надёжных руках. В руках того, кто не знает страха и не бежит от ответственности, аса с честью и мужеством, достойного править этим собранием. Теперь моему сыну нужно отдохнуть, а мне – готовиться к ответу Лафея, будь то посольство или военное нашествие. Прошу вас разойтись. Негромко перешептываясь, асы, валькирии и прочие обитатели Асгарда выходили из тронного зала. Последним был Локи, скрывавшийся в тенях. Он несмело подошёл к трону, коснулся отпечатков пальцев в смятом исполинской силой золоте, резко отвернулся, кусая губы, и почти бегом покинул зал…