Часть 1

— Что? Икар, зараза эта, молчит, но глядит так выразительно, что и без слов понятно: осуждает. Было бы кому осуждать. Было бы, между прочим, за что! Брут отворачивается и ковыляет к раковине. Из зеркала, мутного и заляпанного, на него смотрит малопривлекательный оборванец, которому не то что медь — ветер и пустоши. Глаз ещё не заплыл, но скоро заплывёт, ссаженная скула кровит до сих пор, а лёгкая синева на щеке намекает, что расцветёт там завтра синяк размером с пол-ладони. Отлично. Превосходно. — Хватит на меня таращиться. — Я не таращусь. — Таращишься. — Не таращусь. А ты совсем не думаешь о будущем. Шум воды заглушает раздражённое шипение. Брут плещет в лицо горсть воды, ледяной и пахнущей ржавчиной. Иногда кажется: городские системы нарочно не очищают приютскую воду. Везде — в театре, куда их водили, в школе, в музее — везде, в е з д е вода была чистая, прополощенная хлоркой до полной невыносимости, и только здесь, в приюте, пылала ржавчиной и воняла ею же. Вот скажешь Икару, он опять придумает, что это у него, у Брута, паранойя. Разве может такое быть специально? Ясно же — просто косяк коммуникаций, бывает, рано или поздно фильтры улучшат, и тогда-то… Бруту вода, окрашенная ржавчиной, напоминала о меди. Ему, конечно, всё напоминало о меди, и это, ладно уж, действительно было в какой-то мере чересчур параноидальным. Но если бы он сам задался целью создать здесь, в приюте, ненавязчиво-давящую обстановку, он бы добавил как раз таких деталей. Несуразных, вроде бы ну совсем не значимых. — И не делай вид, что ты меня не слышишь! — Икар перебирается поближе и нудит теперь почти что ему на ухо. — Зачем ты полез? У тебя и так два предупреждения. — Ну прости, мамочка, — огрызается Брут. — Дай полотенце. Икар сопит и швыряет ему полотенце молчаливым, но красноречиво-скандальным жестом. — Если ты получишь третье, — вкрадчиво произносит, и Брут, впечатывая лицо в вафельное жёсткое полотенце, ясно представляет, как на округлом, дурацком лице Икара проступает неприятная, непонятная жёсткость, — то у нас ничего не получится. Ты это понимаешь? — Ничего страшного. Закончишь проект с кем-нибудь другим. Он закрывает кран, отмечая, что подушечки пальцев уже онемели, и закидывает полотенце на плечо. Икару незачем играть в мамочку и читать ему нотации. Ему не идёт, это во-первых. Обычно это Брут включает наседку и прочищает мозги младшему товарищу, а не наоборот, вот и не надо менять привычное положение вещей. Во-вторых… Во-вторых, как же он, в конце-то концов, устал. Кран продолжает течь. Размеренно роняет в раковину рыжеватые капли. В прошлом месяце им организовали компьютерный класс, но починить сантехнику — это, очевидно, усилие совершенно иного порядка. Грязное зеркало под мерцающими белыми лампами ловит их отражения: Брута, мрачного, вымотанного, и Икара — на удивление такого же вымотанного, упёртого, можно было бы сказать «злющего», если бы он умел злиться. Неочевидная грань упрямства вырисовывается на его лице. «Ты дослушаешь меня, даже если этот потолок рухнет» — что-то такое. Они совсем недавно сравнялись по росту. Унылая кудрявая каланча перестала быть таковой, когда Брут наконец вытянулся. Теперь зеркало показывает их — одинаковых по росту, по телосложению. Только Икар никак не желает остричь свои дурацкие кудри и выглядит то ли нелепым ангелочком, то ли дурачком, то ли… Брут привычно отводит взгляд. Не надо об этом. — Ты что, несколько часов меня тут караулил, гроза толчков? Пошли уже спать. — Брут. — Пошли. — Брут! Эта новая настойчивость, проступившая в Икаре ни с того ни с сего, проявляет себя, когда ждёшь этого меньше всего. Когда засыпаешь уже над древним, расхристанным учебником, пропахшим пылью, а это чучело вдруг толкает тебя в бок. Когда хочешь уже сдаться, скомкать чертёж очередной схемы, а он вырывает её из рук, кладёт в центр стола и говорит: «Только попробуй!» Когда ты хочешь уснуть наконец-то, а он смотрит в потолок и зовёт загадочным своим шёпотом: «Брут! Брут! Спишь?» А потом: «Что ты будешь делать, если мы выиграем этот грант?» Никогда больше не буду жить с тобой в одной комнате, вот что я сделаю. Вот и сейчас: зовёт, хватает за запястье, смотрит светлыми своими глазищами. — Не поступай с собой так. — Чего? — Брут чуть хохотом не давится. Тянет руку на себя, но Икар вцепился, как голодная псина. Откуда, спрашивается, столько сил в этом доходяге. — Не поступай так с собой, — занудно, старательно повторяет Икар, будто считывая эту реплику с какого-то учебника. Не сам же он это выдумал, в конце-то концов. Когда его интересовали человеческие… Механизмы. — Ты с каких пор мозгоправом заделался, братишка? Отстань. — Получишь третье — твою заявку даже не откроют! — Ну и радуйся. Минус конкурент для тебя. — Брут! Ты мне не конкурент. Брут заставляет себя улыбнуться. Выходит, конечно, кривовато и кисло. Икар наверняка имел в виду не это. Или напротив — именно это и имел. — Неважно. Ты что, до сих пор думаешь, что у нас вообще есть шансы? Да мы — социальная уступка, Икар, не будь ребёнком. Или кретином. Кретином-ребёнком. Мы нужны для отчётности. Общедоступность грантовых программ, смотрите, сколько талантливой молодёжи мы привлекаем, даже приютские детишки подаются! Как жаль, что силы их невелики, ну да ничего, найдут себя в чём-то другом. Будут, к примеру, охренительно подрезать шиповник в парке, вторник-четверг, с десяти до часу, отличная, между прочим, работа. Повзрослей, наконец. Он чувствует, как с каждым словом Икара колотит всё сильнее. Когда заканчивает, Икар уже напоминает заходящийся стуком древний механический будильник. Бледнеет, трясётся — и со всей силы толкает Брута к зеркалу, вынуждая свернуть к стенке ржавый кран, стукнуться затылком о стекло. — Хватит, — почти всхлипывает. Сам не понимает, угрожает или умоляет. Щурятся светлые глаза, дрожат аккуратные до идиотизма губы, ну не бывает у приютской шпаны таких. Толкает сильнее, впечатывая ладонь ему, Бруту, в грудь, приближает лицо к лицу. — Хватит, хватит. И, не выдержав, шумно выдыхает, уткнувшись ему в грудь. Вот и кончился приступ а-ну-посмотри-на-меня. Наигрался. Брут молчит, слушая, как полощут ткань его форменной приютской рубашки тугие всхлипы. Дёргает, в конце концов, плечом. — Сам хватит. Уйди. Икар. Уйди. Икар отлепляется рывком, уходит к душевым кабинам, перекрытым механическими перегородками, запотевшими будто раз и навсегда, мутными. Они тут вообще — как в ужастике про опыты над людьми. Все стекла мутные, все коридоры мрачные. Отличное место. Брут умывается ещё раз, закрутив и раскрутив кран, вытирает глаза тыльной стороной ладони. Сердце налилось тяжестью, стучит тяжело. Он не собирается доводить до третьего предупреждения. Расчёт очень прост. У него — второе, а вот у тех, с кем он дрался, как раз третье. Это они исчезнут из приюта навсегда после сегодняшней стычки. Несчастная троица кретинов, что не давали прохода ни ему, ни Икару. Как жаль, что даже элементарной математике, счёту в пределах трёх, они не научились. Икар переходит от настойчивости к драме: прижимается лбом к стенке душевой кабины и дрожит, крупно и неподдельно, и Брут — в который раз — ничего не может поделать с сердцем, которое замедляется и стискивает в своих камерах горячую кровь, жадничая, разбухая, наливая теплом шею, скулы, голову. Может, всё было бы иначе, если бы это он, Брут, умел вовремя стукнуться головой о любую уместную поверхность и закатить скандал. Может, вот в этом-то он и проиграл. Не в уме, не в находчивости, а в умении вовремя переключиться с рационального на сердечное, предаться страданию, заломить руки под правильным углом. Но Икар всегда успевает первым. Засранец. Брут смотрит на его спину, подрагивающую, узкую, с проступающими под рубашкой лопатками, и больше всего хочет садануть ладонью прямо посередине, да от души. Вместо этого пихает его кулаком в плечо. Икар медлит, но всё-таки разворачивается — враз ссутулившийся, опустевший. Смотрит на него, как на идиота. Или как на призрака. — Ты… — Начинает, но в конце концов только мотает головой и отводит глаза. И вдруг шагает вперёд, будто хочет повторить свой манёвр с недообъятиями, но останавливается. — В нас и так никто не верит, — выдыхает тихо. — Если ещё и мы сами не будем… То как тогда? Брут знает ответ на этот вопрос. Никак. Тогда — никак. Что может быть проще. И тогда ни в чём не будет смысла. Никогда. Усталость накатывает по-новой, режущей болью пронзает загривок. — Всё, Икар. Не нагоняй драму. Не будет у меня третьего предупреждения. Это была провокация. Больше необходимости нет. — Пообещай мне. Брут поджимает губы. — Я тебе уже обещал. Ты и я. Отсюда, нахрен, вырвемся. Ты склеротик? — Пообещай ещё раз. — Склеротик, — заключает Брут. Но, как слабоумному, повторяет давнее, до невозможности трогательное — фу — обещание: — Ты и я, Икар и Брут, вырвемся отсюда, чего бы нам это ни стоило. На лбу себе запиши, в конце концов. Что его всегда удивляло — это как резко Икар умеет переходить от трагедии к улыбке. Вот и теперь: расцветают ямочки на щеках, разгорается улыбка, быстрая, почти (кретинская!) озорная. — Ты, главное, сам не забывай, — советует Икар, и его снова, в тысяча-какой-там-раз, хочется треснуть.