Тазик сожалеет

Светило яркое солнце, обнимая землю своими горячими лучами, обматывая золотистые тонкие бархатные нити вокруг ароматных пихт и роскошных дубов. Воздух напитан ароматом сочного летнего арбуза, свежестью как после сильного дождя и свободой. На уютной полянке, обогреваемой солнцем, в казалось бы непроходимом и тёмном лесу веселье шло в самом разгаре. На большом приятном зелёном пледе в чёрную клетку располагались множество закусок, вкусных угощений, такие как удон, онигири и много чего ещё, а самое главное — огромный торт, покрытый блестящей сахарной глазурью молочного цвета с шоколадно-ягодной начинкой. Недалеко плескался и нёсся стремительно вдаль беглый ручей, нежно огибая большие булыжники, покрытые летним влажным мхом, прерываемый лишь говором людей. Множество мечников праздновали день рождения одного из истребителя с яркими рубиновыми, скорее даже пунцовыми волосами, растопыренными в разные стороны безобразным , но милым образом. Эти яркие глаза, налитые соком сочнейшего граната, искрятся оттенком спелой сладкой черешни и в глубине напоминающий оттенок дорогого горького вина, эти глаза прикрытые густыми ресницами сияли словно два драгоценных брильянта, наполненные неимоверной радостью и истомой, сверкали добротой. Карточные серьги Ханафуда развевались в потоке слабого дыхания ветерка, как и фирменное хаори, прикрывающее изящные плечи. На день рождения Танджиро Камадо, а именно так звали мальчика, описанного выше, были приглашены все, от А до Я. Как и бывшие столпы, например Урокодаки Саконджи и даже Шинджуро Ренгоку, так и нынешние столпы, как братья Шинадзугавы, Мицури, Муичуро, Кёджуро Ренгоку (который выжил после битвы с Аказой) и другие, также пришли и друзья Танджиро. Все веселились и ели вкуснейший торт, уплетая сладкие, мягкие персики, налитые солнечным медовым светом, запивая это всё удовольствие чёрным горячем чаем с экстравагантной ноткой насыщенной лаванды. Тепло, которое тянулось сквозь потоки приятного ветерка, и вся уютная атмосфера вызывала глубокое чувство гармонии, удовлетворения и мягкую, тонкую дрожь, отдающую в ноги. Танджиро разговаривал с Кёджуро о дыхании солнца и о танце Бога огня, Зеницу с Иноске как всегда громко спорили о чём-то, последний уплетал торт за обе щёки, разбрасываясь крошками, Обонай общался с Мицури, Урокодаки смотрел как же вырос его верный ученик Танджиро, вспоминал их первую встречу и каким слабым казался в тот день этот мальчишка. Многие играли в игры, кушали, смеялись и общались, а некоторые предпочитали молчаливо стоять в стороне, не понимая, что вообще здесь делают. Танджиро смотрел на Кёджуро, в эти тёплые медовые глаза, залитые текучим светом, отражающие полыхание языков пламени, которые двигаются в изящном танце, грациозно переплетаясь в ритме сердца Ренгоку, они наполнены добром и нежностью, сияя как весеннее солнце. Как Кёджуро резко замолчал и с улыбкой сказал: —Танджиро, дорогой мой мальчик, будь смелым, и воспылай своим сердцем, не сожалей о моей смерти… Камадо резко распахнул глаза, задыхаясь от горячего напряжённого воздуха, глотая едкие слёзы сожаления. Вокруг было темно, хоть глаза выколи, ничего не видно. Да и место где он был казалось ему до боли знакомым, но он не понимал где находится. Волна внезапно накатившей боли сошла внезапно, оголяя разум, и пришло яркое и резкое сознание, вдарившее в голову не хуже хорошего сакэ. Он был в поместье Бабочки. Темнота острой ночи окутало помещение, через туман затмения, бледный свет Луны проникал в комнату забавными нитями, рассеивая неизвестность. Слева храпел Иноске, как обычно развалившись на весь футон, а справа мило сопел неспокойный и чуткий Зеницу. Это был сон. Сладкий, млеющий, нежный сон. А жаль… Прошло два дня с битвы на поезде «бесконечный» и два дня с момента смерти Ренгоку Кёджуро, что пал достойно, исполнив свой долг, отдав жизнь ради других… Мальчик с карточными серьгами проклинал себя за то, что тогда не сумел помочь Ренгоку-сану, что был так слаб, и лишь стоял в стороне заливаясь слезами. Он не выполнил долг мечника. Он слаб. Слишком слаб. Слёзы потекли по загорелым щёчкам, оставляя леденящие следы, застилая взгляд бесконечной пеленой страданий. Яркие рубины потухли, побледнели. Старший Камадо решил выйти на улицу подышать свежим воздухом. Как же так могло получиться? Почему он погиб? Камадо надеялся, что это просто затмение, кошмар, и сейчас к нему прийдёт Ренгоку-сан, обнимет и скажет, что всё хорошо, научит его новым дыханиям и они вместе погуляют в прекрасном ароматном саду глицинии. Но этого не произошло. Истребитель не мог принято смерть так внезапно полюбившегося ему человека. Это несправедливо. Танджиро вышел на веранду-энгаву, выходящую в пушистый, обрамлённый изумрудной зеленью, интересно играющий с лунным сиянием сад. Садясь на холодный край верандочки, оной поморщился от наступающей проходы. Слёзы хлынули водопадом из глаз цвета пыльного алого золота. Голова налилась свинцом, в разуме связался плотный клубок мыслей, которые словно надоедливые пчёлы копошились в разуме бедного юнца. В душе мечника словно боролись два волка — дикая яркость и глубокая печаль. Они рвали и царапали острыми когтями изящную и спокойную душу и сердце, испепелённое шрамами судьбы, муками и пытками, они боролись в страшной битве, стискивая острые клыки, рыча резкими стеклянными воплями, раздирая мягкую и нежную кожу до кровавых отметин, из которых вытекает и стремятся наружу горячие ручьи алеющей жидкости, издавая надоедливый стук от пол. Они дрались, вспыхивая как огни, заглушая остальные эмоции и чувства. Танджиро сам не понимал что с ним, но он твёрдо знал, что решил драться пока не умрёт, пока самообладание не покинет его тело, стирая руки в мозоли и кровь, убить и разорвать в клочья Аказу, тем самым защитить честь покойного Кёджуро. Вдруг раздались резкие звуки открытия сёдзи, и тяжелое дыхание, будто кто-то задыхался. Танджиро аж подпрыгнул, крупная дрожь разошлась по всему телу, отдавая болью в ногах. Старший Камадо обернулся и увидел бледного, всего перепуганного Зеницу. —Ах, Танджиро, вот ты где -Выдал почти шепотом златовласый, изменившись в лице на лёгкую улыбку, сырно-оливковые глаза заблистали спокойствием и облегчением. Танджиро мог понять по едкому, щекочущему нос запаху, как за него беспокоился его товарищ. Бледно-молочный лунный свет очень красиво игрался с лицом Камадо, делая границы его лица более точными, острыми, а кровавые глаза сделать тусклыми и заставляя блистать от накативших слез печали и пелены пыток. —Я… я сейчас вернусь… -сказал Зеницу и закрыв сёдзи с кротким грохотом, ушёл, оставив виновника в полном одиночестве холодной ночи. Через некоторое время дверь опять открылась и пришел Агацума, с тёплым одеялом и горячим мятным чаем в руках. Он подсел к другу, укрывая себя и мальчика с серьгами Ханафуда, протягивая ему же так желанную и нужную сердцу чашку. Агацума понимал, что сейчас обязан быть с другом. У Зеницу довольно чуткий сон, из-за крайне острого слуха. В детстве он даже мог через глубокий сон, отчётливо слышать разговор людей. И как только он услышал тяжёлые тяжёлые шаги, то сразу встрепенулся и насторожился. Он знал и понимал, как его другу плохо и как важна поддержка сейчас, ведь для Танджиро, потерявшего всё, каждый человек был крайне важен. Горячий чай с трепетной ноткой насыщенной мяты усмирил сознание, мысли наконец успокоились, а веки стали каменными. Зеницу пробила дрожь, как он почувствовал тяжесть на плече, переведя взгляд на милейшего Танджиро, который мирно сопел в безмятежном сне спокойствия, утопая в умиротворении, зная, что его любят и ценят. Зеницу умильнулся и прильнул ближе к другу. Оба заснули в обнимку во тьме раковой ночи, под пение цикад и млеющим светом заботливой Луны.