Часть 1

Рутина затягивает водоворотом, едва ты переступаешь порог подстанции после почти шестимесячного отсутствия. Внешне ты бесспорно переродилась — стоило только изменить укладку и оправу для очков — но в голове все еще белый шум и ударные волны ультразвука на каждое объявление диспетчера по громкой связи. «Триста двенадцатая бригада, вызов!» — и ты закрываешь уши руками, как под воду погружаешься. Тихо и безопасно. Ты сразу знала, что по-прежнему не будет, и осложняется все лишь тем, что для других ты — прежняя. Снаружи как будто даже обновленная. А внутри остается трещина, которая брезжит слепящим светом и звучит множеством голосов — они что-то рассказывают, зовут обратно, сливаются друг с другом так, что не отличишь. Три месяца «целой жизнью» не назовешь, но тебя преследует смутное чувство утраты: все это время жизнь текла рядом с тобой, размеренно, во всей полноте — и ты была жива, но не жила ее. Эта пустота — вроде фантомной боли: кома закончилась, ты снова все видишь, чувствуешь, понимаешь, с точки зрения лечащего врача — без даже минимальных отклонений. У тебя есть множество историй и фотографий, убедительно свидетельствующих о том, что эти три месяца были, но нет чего-то самого главного. Тебе самой бы знать, что это. Растерянность сказывается — ты слишком легко принимаешь предложение Кулыгина рвануть на природу старым-добрым коллективом пятьдесят восьмой подстанции. У тебя в памяти отпечаталось, как он сидел возле твоего нового стола в непривычно огромном кабинете и теребил авторучку в новом органайзере. Много нового — даже вспоминать ничего не приходится, просто заново учить, что где лежит. Хоть Кулыгин тот же — и на том спасибо. Он сказал тогда беззаботно: — А что, отметим возвращение Ольги Кирилловны… Ну и объединение с семидесятой подстанцией, — здесь Костя многозначительно приподнял брови, смотря в пол. Мол, да, не лучший повод, но из песни слов не выкинешь. — Ну, второе — это, конечно, помянем, а не отметим, — не без иронии заметил Паша. — Рыков! — одернула ты, недовольно цокнув. Но — только как начальница. Как жена, боевая подруга и опытный руководитель ты бы и пожестче сказала. *** После душного салона такси вид на берег тихой речки, открывающийся с холма, умиротворяет. Хочется вдохнуть глубоко, до хруста ребер. На улице середина сентября, но в воздухе — благоухающий август, травянистый и влажный. Кажется, задень ты проплывающее пониже набухшее облако — и тонкая пленка голубого небосвода схлопнется и обрушится на тебя слепым дождем. А за ней — тяжелая, мрачная серость октября. До настоящей осени полшага, может быть, один вздох. Задерживаешь дыхание. Приехавшие раньше коллеги толпятся у просторной деревянной беседки, оживлено переговариваясь. Кажется, никто никого по-настоящему и не услышал ни разу. То и дело раздаются одинокие возгласы: «Витя, не мельтеши под ногами!», «Ребят, а у кого мясо на шашлыки?», «Кость, ты ножи в машине забыл!» — вздымаются эхом вверх и бесшумно падают в траву неотвеченными. Но пространство оживает. Поодаль виднеется слегка покосившаяся деревянная пристань. Раньше на ней, наверное, рыбачили — замечаешь обрывки рыболовных сетей, одиноко болтающиеся по краям выпирающих досок. А сейчас уже нет никого: деревянная опора слишком неестественно кренится вбок, чтобы долго на ней стоять. За пристанью — тебе не сразу удается разглядеть, что это — большие деревянные качели под навесом, ритмично поскрипывающие в такт ветру. Массивные и тяжелые, они будто были здесь еще до того, как построили беседку и пристань, до того, как вдоль этого берега разлилась река. Через много лет от беседки и пристани следа не останется, река обмелеет — а они так и будут здесь стоять. — Ты уверена, что тебе надо вот это все? Паша подходит со спины и набрасывает кардиган тебе на плечи поверх летнего платья с разлетающейся юбкой. Слишком легкого, на его взгляд — все утро причитал, что тебя продует. Он вообще хотел тебя дома оставить — совсем не понимает, как с тобой теперь в этой старой-новой реальности, чтобы ничего не надломить ненароком. — Ну надо же как-то жить, — беззаботно разводишь руками. Объяснил бы кто: как? Его будто успокаивает, что ты, задев смерть по касательной, ничего о ней не говоришь. А у тебя ни единого сомнения в том, что с теми, кто жил непрерывно, лучше об этом не говорить. Это ощутимая грань, и во всем, что происходит за ней, ты безнадежно одинок. На словах об этом не расскажешь, да ты и не стремишься: ты была там — и не на что там смотреть. Когда вы спускаетесь к реке, кто-то громогласно объявляет: «О, начальство приехало!» Ты обнимаешь кого-то, с кем-то здороваешься — и только украдкой наблюдающий за тобой Паша узнает этот взгляд, с которым ты величественно обозреваешь окрестности. Смотрящий и не видящий. Изнутри холодом пробирает, если знать, что он значит. Все понемногу разбредаются по сторонам — осмотреться и продышаться после долгой дороги. Ты отчего-то не можешь оторвать глаз от Раи, сидящей в беседке с сыном на руках. — Рай, — у нее из-за спины, как чертик из табакерки, появляется Витя. Тартакова тихо хихикает: он нашел где-то соломенную шляпу с широкими полями и галстук с зажимом и теперь смахивал на бойскаута. — А шампуры вы с Костей брали? — А, да, сейчас принесу. Ой, Ольга Кирилловна, подержите, — Рая передает тебе хныкающего Глеба, прежде чем ты успеваешь ретироваться. Останавливаешься в ступоре, как будто тебе в руки гранату с выдернутой чекой сунули. В глазах паника, ищешь, кому бы отдать. Не твое это — с детьми нянчиться, даже высший разум так считает. А вокруг, как назло, никого, кроме Вити — за ним самим хорошо бы кому-нибудь присмотреть. — О, Ольга Кирилловна, ну вы прям как эта… — заполняя неловкую паузу, Витя соединяет большие и указательные пальцы рук в форме рамки и наводит «объектив» на тебя. Как профессиональный фотограф, выбирающий ракурс. — Как кто? — укоризненный взгляд из-под очков. Жаль, на Ушакова твои старые приемы уже не действуют. — Как Мадонна! — Какая из? — подавляешь смешок. — С младенцем! — не теряется Витя. — Ушаков, займись делом, а, — огрызаешься, но получается как-то совсем беззлобно. Твою беспомощность (перехватываешь маленькую ручонку, готовую стянуть у тебя с носа очки) за километр видно. — Да занимаюсь я, занимаюсь, — Витя невинно возвращается к столу, который ломится от пакетов с охлажденным мясом, свежими овощами и фруктами. Пикируясь с Ушаковым, ты не сразу заметила, что Глеб у тебя на руках даже не хнычет — он с интересом разглядывает тебя, и взгляд у него совсем не детский, осмысленный. — Не боишься? — спрашиваешь с удивлением. Тебе невольно думается: «А зря. Я сама себя боюсь». — Ну, пойдем посмотрим, что тут у нас есть? *** — Ты смотри, а Ольга Кирилловна-то втянулась, — Рая тихонько пихает Кулыгина локтем в бок, кивая в сторону Арефьевой, гуляющей вдоль берега с Глебом на руках. — У нее такое лицо было, когда я ей Глебку на пару минут отдала. Я думала, в обморок упадет! — Да брось ты, это же Оля, — Костя передает жене бутылек с соевым соусом для маринада. — Она с чем хочешь разберется. Даже с Глебкой. — Ну, не скажи, — Рая не отрываясь смотрит на начальницу. — Чтобы с ребенком ладить, надо чтобы внутри что-то шевелилось… Мне вообще кажется, что у них с Пал Дмитричем все впереди, — подмигивает, таинственно улыбаясь. — Безусловно, — со всем согласный Кулыгин, кажется, так до конца и не понимает, о чем разговор. Мол, конечно, все у всех будет хорошо, как же иначе. Прозрачный намек ускользает от него. — Рая, тащи-ка решетку. — Ты иди им пока бутылочку со смесью отнеси, Глебку кормить уже пора! *** Ты точно не знаешь, сколько простояла у воды, вслушиваясь в размеренный плеск волн. Тебе только кажется, что темнеет здесь чересчур быстро. Со стороны беседки тянет дымом от мангала и доносится эхо разговоров, теряющееся на полпути в дружном смехе и звоне рюмок. — Ольга Кирилловна, — Рая появляется из ниоткуда. Даже не Рая — легко узнаваемый голос и тихое шуршание высокой травы под ее мягкой поступью. Ты не оборачиваешься — не видишь, но чувствуешь, как она останавливается чуть поодаль. — Вам идет. — Надеюсь, ты про платье, Тартакова, — вяло отзываешься, так и не посмотрев на нее. Вы обе знаете, что не про платье, но ты как-то сразу отказываешься от всех перспектив. Для тебя точка равновесия временно найдена, и ты убеждена, что здесь и сейчас, совсем недавно чудом воскреснув, ты не можешь просить большего. — Я про то, что Глебке вы нравитесь, — сглаживает, поймав твою недобрую усмешку. — Он вообще плохо к чужим на руки идет. — Да ну какая же я чужая? Я очень даже своя, да? Ты сама не заметила, как начала говорить не столько с собеседником, сколько с Глебом. Разговариваешь ритмичными размеренными фразами, так похожими на детские прибаутки, и чуть пружинишь коленями, покачиваясь в такт своим словам. Мальчик лениво извивается у тебя на руках, причмокивая губами. Ты не выпускаешь из ладони маленький детский кулачок, так и норовящий уцепиться за что-то неуловимо парящее в воздухе. — Вас там все ждут, — тихо напоминает Рая. Откуда-то из густеющих сумерек. — Вы устали, наверное. — Рая, пять минут. Мы уже почти спим. Это материнское «мы» не укрывается ни от тебя, ни от нее. Случайно вырвалось. Рая улыбается, легко и отрешенно, и почти бесшумно уходит к беседке, к отдаленному гулу разговоров и тусклому свечению фонариков. Ты остаешься, и эти пять минут — условность, переходящая в вечность: часов-то у тебя на руке нет. Глеб дремлет. Его головка лежит у тебя на плече, и размеренное дыхание чуть щекочет шею. Краем глаза ты цепляешь силуэт вдали, за пристанью: человек заходит в реку. Сначала вода скрывает его ноги, потом он заходит по грудь, и вот уже только голова маячит над поверхностью. Мысленно отмечаешь: прическа у него необычная, оттопыренный чубчик надо лбом. Не из ваших. Смотришь рассредоточенно: тихий, еще совсем летний ветерок и стрекот цикад убаюкивают. В отдалении слышится гул мотора. Вдоль берега, со стороны пристани проплывает катер, усиливая волну. Сначала ты наблюдаешь безучастно: у таинственного пловца есть все время мира, чтобы вернуться на берег, да и невозможно не заметить этот катер. Ты отсюда слышишь, как он гудит. Катер приближается к пристани. Человек плывет, не оглядываясь, и судно уже нагоняет его. Ты начинаешь беспокоиться: бежать к пристани — далеко, кричать ты не можешь — у тебя на руках спит ребенок. Трепетно проскальзываешь кончиками пальцев по волосам Глеба. Белоснежные, как у мамы. — Ну чего ты тут, мадонна с младенцем? — сговорились они, что ли? — Пойдем к нашим? Узнаешь голос, не оборачиваясь. Рыков. Тебе даже раздраженно шипеть на него не приходится — потише, мол, ребенка разбудишь. Он сразу замечает спящего Глеба и переходит на полушепот. — Паш, — щуришься, напряженно всматриваясь в сгущающиеся сумерки. — Там, по-моему, человек прямо под катер плывет. — Это чё, кто-то из наших, что ли? — Рыков приходит в себя мгновенно. Даже хмель, ударивший в голову от выпитого коньяка, отступает. — Да нет, не наш. Крикни ему с пристани. Мне кажется, его с катера не видят — темно уже. В несколько прыжков преодолев расстояние до пристани, Паша увлекает за собой Кулыгина, а следом присоединяются Ломагин и Витя, который, перепрыгивая через перилла беседки, прихватывает фонарь. Они выбегают на причал, размахивая руками и крича. Пловец наконец-то оглядывается назад — ты не можешь избавиться от ощущения, что он не услышал, а боковым зрением увидел толпу скоропомощников. Пока он судорожно перебирает руками, гребя к берегу, ты короткими перебежками спешишь к пристани. Балетки забиваются остывающим песком. Ты прижимаешь к себе Глеба, хотя в глубине души понимаешь, что здесь, на берегу, вдали от воды и катера, ему ничего не угрожает. Мужчина медлит, уже порядочно приблизившись к берегу — по его хаотичным, суетливым движениям ты понимаешь, что у него свело ногу. Все, что происходило дальше, помнится тебе как быстрая смена кадров на кинопленке. Пловец, барахтающийся на поверхности и постепенно уходящий под воду. Всплеск и разлетающийся в стороны фонтан брызг — Рыков с разбегу прыгает в реку, оттолкнув Витю, который бестолково размахивал фонарем. В следующем кадре Паша уже выныривает на поверхность, крепко удерживая горе-пловца. Делает резкий рывок в сторону берега. Мимо катер проходит по касательной — по-видимому, капитан заметил сутолоку на пристани, а затем и человека посреди реки, но времени оставалось совсем мало и единственное, что он мог сделать — изменить курс чуть вбок. Пловец издает хрипящий гортанный стон. «Нога» — догадываешься ты. Наверное, гребным винтом задело. Тебе смутно кажется, что нечасто ему приходилось кричать: каким-то очень глухим был его стон, будто голос не подчинялся ему совсем. Добравшись до пристани, ты на ходу сбрасываешь балетки, полные песка. Совсем неудобно стало идти. Ноги подстывают, когда ступаешь на холодную отсыревшую древесину. Кулыгин, Ломагин и Витя помогают Паше вытащить пловца на берег. Рыков отплевывается, трет глаза и часто моргает, избавляясь от воды. Переводит дух. — Ты дурак? — кричишь шепотом. До тебя запоздало доходит, что его могло переехать этим катером. — Нет, объясни мне, ты дурак?! — свободной рукой убираешь промокшие волосы у него со лба. По пальцам скользят ледяные капли. — Нормально, — прокашливается, — я человека спас, и я еще и дурак! — Ты же пьяный еще! А если бы тебя там…? — Ну не придавило же, — понимает с полуслова. — Как раз и протрезвел. Кость, чё там с нашим спортсменом-то? — Да ничего хорошего: бедренную артерию задели, кровит… «Скорую» надо вызывать. — Смешно, — Рыков закатывает глаза. Ежится от вечерней прохлады, заползающей под складки намокшей рубашки. Смеха в его голосе немного. — Всей подстанцией приехали, и все равно «Скорую» надо… — Кровотечение сильное, здесь мы его не зашьем, — констатирует Кулыгин, как будто всерьез собирался. — Да нам и нечем. — Так, Оля, давай отсюда с ребенком, рано ему еще такие ужасы смотреть, — примирительный тон Ломагина отрезвляет. Достаточно, чтобы отвести от Рыкова уничтожающий взгляд. — «Скорую» лучше вызови. И обуйся, простынешь же. — Да, скажи диспетчеру, что у нас тут резаная рана бедра, артерия повреждена. Жгут наложили, — подсказывает Кулыгин. Вокруг пострадавшего постепенно собирается вся подстанция: заметив суматоху на берегу, из беседки прибегают Рая, Тамара, а следом и Сан Саныч. Ты отходишь в сторону — подальше от шума — и перечисляешь диспетчеру вводные, все по прописи, как Костя сказал. С грустью замечаешь, что сейчас для тебя все симптомы, травмы, диагнозы и правда не многим больше, чем просто слова. Жизнь за ними уже не мерцает. Мало чем они отличаются от тех, что мелькают у тебя перед глазами ежедневно в накладных и отчетах. — Приехали, — возвращаясь, слышишь причитания Рыкова. — В себя пришел. Он глухой, Оль! Одного не пойму: чё вот ему дома-то не сиделось? Ты не удивляешься — давно догадалась: поэтому и шум от катера он не слышал. Диагност ты не Бог весть какой, но иногда мелочи глаз цепляют, и бывает, что они важнее номенклатуры МКБ. Прибывшая на пляж бригада не внушает доверия. У уставшего доктора в помятой форме даже в темноте под глазами угадываются мешки. Явно из тех, кто вчера в запое, а сегодня на работе — и даже походка не шаткая, опытный. Молодой фельдшер тоскливо оглядывается по сторонам: наверное, торопился домой после смены, а последний вызов занес его в подмосковную глушь. — Здравствуйте! Коллеги, пятьдесят восьмая подстанция, — Костя пожимает руку старшему смены. Несколько минут они переговариваются, стоя над больным, которого тут же переложили на носилки. Пловец — ты даже имени его не знаешь — испуганно смотрит по сторонам. Видимо, совсем не слышит, а по губам читать не успевает: слишком быстро и нечетко говорят, да и стемнело уже. Перехватив Глеба поудобнее, кладешь руку мужчине на плечо и, встретившись с ним взглядом, успокаивающе киваешь. Надеешься, что он найдет в этом что-то жизнеутверждающее: мол, не смертельно, подлатают. Страшно ведь, когда столько говорят о тебе при тебе и — без тебя. Тебе ли не знать. — Вы — жена? — спрашивает фельдшер, обращаясь, видимо, к тебе. Он и взгляда-то от карты вызова толком не отрывал, а жест твой заметил. — Ага, моя, — Рыков отвечает в той же манере, не слишком церемонясь. — Не было с ним никого, забирайте так. — Ты чего? — шепчешь, легонько толкая мужа под ребро. — Ревнуешь? — Ревнуешь, — передразнивает он, пародируя твою улыбку и хитрый прищур. — Ты же любишь больных и немощных. — Это ты о себе? — пронизывающий взгляд исподлобья. Шутка затягивается. — Так, ну мы его забираем, — безучастно объявляет доктор, будто и не слышавший вашего разговора. — Кто-то сопровождающим поедет? — Да никто не поедет, сказали же тебе, — за всех отвечает Паша. Тебе кажется, что чересчур уж с вызовом — и твоя ладонь с мертвой, недвижимой тяжестью ложится на его плечо. Мол, твоя жена, твоя, успокойся. Чуть поодаль Рая таким же движением осаживает сердобольного Кулыгина, который с готовностью тронулся с места. Смотрит на него в упор, как бы говоря: «Ты остаешься!» — Ну, вы там сами справитесь? — спрашивает Костя. Сочувствия и неравнодушия в его голосе больше, чем во всей приехавшей бригаде, вместе взятой. — Да разберемся, — отплевывается доктор. — Все-таки не одна бригада «Скорой» в Москве. *** Ты не дожидаешься отъезда «Скорой» — уходишь к качелям, одиноко стоящим за пристанью. Они отзываются тихим скрипом, когда ты садишься. Глеб у тебя на руках сонно озирается по сторонам, цепляясь кулачками за воротник платья — ты даже не понимаешь, спит он или бодрствует. Гадаешь: что он видит, когда смотрит на тебя? О чем думает? Почему не боится тебя? Может быть, потому что ты его не боишься? Тебя никто не учил, как правильно с детьми обращаться, но ты откуда-то знаешь как, и здесь с девятимесячным ребенком тебе спокойнее, чем где-либо. В нескольких метрах от тебя ревет двигатель «Скорой», коллеги обеспокоенно переговариваются, а внутри — тишина. Тебе очень хотелось такой тишины. Не той гулкой, коматозной, в которой балансируешь канатоходцем, а той, в которой ничего, кроме безусловной и безраздельной любви. В которой все драмы — преходящие. В которой ты — целая, без трещин и безвозвратно потерянных месяцев жизни. Вот чего не хватало. — Злишься? — слышится из темноты. Ловишь приближающиеся шаги в шорохе сухой травы. — Да с чего бы вдруг? — едко отзываешься. — Ну ладно тебе, я же вижу, что бесишься! — Паша мостится на качелях рядом с тобой. Подвесы еле слышно поскрипывают. — Бешусь. Потому что меня бесит, что ты пьяный лезешь в холодную реку спасать кого-то из-под катера! У нас для этого, вон, специально обученный Кулыгин есть… — тебе самой смешно, как по-детски обиженно прозвучало. Не сомневаешься — он тоже так подумал. — Ты чё, Костика беречь надо, — посмеивается, перебирая пряди твоих волос. Мягкие, воздухом влажным пропитались. — У него жена и ребенок маленький. — А у тебя просто жена. Мало? — специально подцепляешь. Разозлил ведь. — Мало, — с задором отвечает он. Хочется как-то уколоть в ответ, но ты медлишь. Чувствуешь ведь, что он не давит и не настаивает — просто важно это, безусловно и безотносительно. Нет здесь никакого ультиматума, а-ля либо так, либо никак. Можно и без этого. Правда можно. А нужно ли? — А знаешь, как тебе идет? — точно сговорились. На мгновение дыхание перехватывает от того, как он смотрит на тебя с ребенком на руках. Даже не как на жену — глубже. Это уже совсем необратимо и бесповоротно. — Догадываюсь, — звучишь холодно, колко, хотя внутри разливается тепло. — Ой, ну прямо железная леди. Как ты вообще мужика этого разглядела? — Потому что иногда смотрю дальше своего носа. — Да-а-а? И как это тебе удается? — указательным пальцем прикасается к кончику твоего носа. Морщишься, отворачиваясь — щекотно. — Дальше такого длинного-то смотреть! — Чего? — изображаешь негодование, а изнутри заливистый смех так и пробивается. — Сам ты… И все это полушепотом — так ведь и ребенка разбудить недолго. *** — Слушай, может, Глебку-то заберем? — не слишком настаивая, предлагает Костя. — Оля с Пашей, наверное, устали уже. Кулыгин с Раей неспешно прогуливаются вдоль берега. Шум набегающей волны заполняет повисшую тишину. — Да мне кажется, им нормально, — Рая беспечно оглядывается назад, туда, где в сумерках растворяются качели. Если присмотреться, там можно увидеть два силуэта. Мужской, с чуть взвихренными, не до конца высохшими волосами, и женский — видно, как ветер с реки мягко прикасается к кудрям, едва касающимся плеч. У женщины на руках дремлет ребенок. Пейзаж — до этого размытый, с небрежными набросочными штрихами и слепыми пятнами — становится завершенным. — Говорю же: все впереди! — вновь таинственно подмигивает. — Вот какая у меня проницательная жена, — Костя опять не понимает прозрачных намеков, хотя в этот раз, скорее, делает вид. Они проходят мимо беседки, где Ломагин очень кстати разливает оставшийся коньяк по опустевшим рюмкам. — За это и выпьем! *** Вы еще вернетесь сюда. Ты точно не знаешь, когда — но важно ли это, если иногда три месяца в долю секунды умещаются? К тому времени причал совсем разрушится, и обломки гнилых досок унесет течение, а качели так и будут стоять здесь, не тронутые ни разливом реки, ни снегопадами, ни ураганным ветром. Вас будет трое, и если твое время оборвется — так же внезапно, но уже необратимо — ты не исчезнешь. После тебя кто-то останется.