ꕥ

Чжун Ли помнит добрые времена. Правда, они были неизменно темные; призма ностальгии разбивает холодный свет давно минувших дней на радугу семи элементов. Лицо Гуй Чжун, Аждахи и защитников Якса до сих пор вызывают в груди тлеющую нежность, и лишь холодный разум напоминает: те теплые моменты, что они когда-то разделяли, всегда омрачались растерзанными телами под ступнями. Но Моракс когда-то был молод, и если разум те события уже давным-давно переосмыслил, то сердце… Его переубедить всегда невозможно сложнее. Ху Тао не видела мрачных времен; дедуля всегда говорил, что раньше было лучше. Ваншэн родилось из гниющих трупов во время чумы, и их профессия обязывает радоваться смерти, как не крути. У мирного времени появляется своя оптика. Ху Тао знает, что чувство ностальгии по тем временам, которых она даже не застала — глупость несусветная, но она, пожалуй, слишком скучает по деду и чуточку чересчур боится получить от жизни слишком мало. Забавно они сошлись в одном бюро: юркое быстрое насекомое, чей век совсем недолог, и постепенно умирающий, выветриваемый временем монолит, проживший явно больше, чем стоит любому существу. Райден Макото когда-то поведала ему виденье своего идеала. Вечность — это не неизменность и стремление вернуть все на круги своя; вечность — это мгновение, это искра желания, это дружба и нити, связывающие людей даже после смерти. Чжун Ли уловил это чувство, когда ушел с поста Архонта. Оно было столь же мимолетно, как поэзия в цветущих садах: в том, как все продолжают жить без тебя, но по твоим заветам, есть что-то вечное. Сейчас эта вечность мягко упала лепестками сливы на чай и зародилась в самом древнем сердце на всем континенте. — Давай все же сходим на Праздник морских фонарей, старик, а то просидим так до самого утра, — улыбается Ху Тао, и в глазах у нее сияют огни похоронных костров, тлеют палочки благовоний и роняет тяжкие грозди рябина — честно говоря, он за свою длиннющую жизнь ни разу не видел таких безумных глаз. Чжун Ли улыбается над чашкой чая, и ему очень тепло. Он видел гавань, обожженную оранжевым светом огней, тысячи раз, но впервые может увидеть их, как смертная душа. В том, чтобы чувствовать себя незначительным, тоже есть своя вечность. — Обязательно, мастер Ху. Ху Тао светит белыми ногами, пружинит в каждом шаге, будто земля — какой-то натланский каучук; она и смеется, и дурачится, и пугает прохожих. Те, в ответ, ругаются и бормочут молитвы Властелину камня, и Чжун Ли старается улыбаться, а не посмеиваться, но выходит неважно. У Ху Тао в глазах столько искр, будто ее вечности осталось совсем мало — вспыхнет и погаснет, как фейерверк в ночи; Чжун Ли все хочет сказать — не спешите так, мастер Ху, у вас все впереди. У подобного всеобъемлющего энтузиазма, мастер Ху, какой-то горький привкус. Лишь когда Чжун Ли берет ее за руку, чтобы не полетела с пристани, Ху Тао успокаивается. Лишь когда Чжун Ли берет ее руку, а Ху Тао улыбается в ответ, он чувствует вечность так пронзительно остро, и эта вечность — сейчас, а не когда-то.