Игры, в которые играют нелюди

      — Ну, значит, договорились, — говорит Гавриил, оставляя подпись на заляпанном боже весть чем пергаменте.       — Договорились.       — И больше не увидимся.       — И больше не увидимся, — эхом отвечает Вельзевул, и любой дурак — и Наверху и Внизу — подумает, что ей больше интересно перечитывать их с трудом составленный договор о ненападении, чем участвовать в разговоре.       Гавриилу нравится думать, что он чуть-чуть умнее дураков: он видит, как следит за каждым его движением огромный слепень у Вельзевул за ухом. А, вот, уже на ухе. А теперь на мочке уха.       Гавриил подмигивает слепню глазом с третичного крыла. Тот оскорблённо скрывается куда-то в Вельзевулову гриву.       — Прекрати, — судя по положению пергамента, Вельзевул где-то на четвёртом подпункте пятого параграфа. — Ты его бесишь.       — Мне кажется, он от меня без ума, — широко улыбается Гавриил. Вельзевул не смеётся, он понимает, смеяться над шестым параграфом, право слово, преступление, поэтому посмеивается за них обоих. — Ну что, княже, за последнюю встречу?       — За последнюю встречу, — эхом отзывается Вельзевул.       Они стукаются наполненными пенящимся бурым напитком кружками. И затем несколько неловко ставят их обратно на стол.       Честное слово, Гавриил, наверное, никогда не поймёт, почему люди делают вещи. ***       — Мы разве не всё обсудили? — спрашивает Гавриил, когда Вельзевул проскальзывает на скамью напротив, небрежно отодвинув в сторону его расслабленное крыло.       — А что ты тогда тут делаешь?       Гаврииловым ликом — даже одним из трёх — можно освещать не просто солнечную систему, а целую двойную галактику, так он собой доволен. Вельзевул с секунду размышляет, что ей нравится больше: эта самодовольная ухмылка или кровавая каша вместо неё, — приходит к неутешительным выводам и придвигает к себе один из бокалов, в котором плещется тёмно-красная жидкость.       — Каннибализмом увлекаешься?       Гавриил давится воздухом, очень комично изображая потребность в кислороде.       — Красное вино, — объясняет ему Вельзевул. — Кровь Христова.       Будь на месте Гавриила кто угодно из архангелов, посетителей ресторана — моднявого, в центре города какой-то очередной людской империи, уже начавшей пошатываться на рассыпающихся ногах и подгнивать на верхушке, — пришлось бы списать в сопутствующие потери, так взъярилось бы дитя Божье. Гавриил смешно фыркает, моргая бессчётным количеством глаз.       Вельзевул подмигивает самому крупному, над левым плечом, тёмно-фиолетовому, что ночное небо, засвеченное людским освещением.       — Не балуй их вниманием, — строго замечает Гавриил. — Ну, что у нас на повестке дня?       Зарывшись каждый в свои бумаги, вино они оставляют нетронутым. ***       Давным-давно, когда всё было гораздо проще и понятнее — было небо, была земля, больше ничего не было — духи Божьи носились над водою. Младшие ангелы, которых от войны спрятали переписывать по третьему кругу архивы, называли этот беспечный полёт «догонялками» и с удовольствием устраивали их и на Небесах, к вящему неудовольствию Уриил.       Гавриил, признаться, за все десятки тысяч лет своего благостного существования любовью к этой дурости так и не проникся, поэтому младших всегда без малейшего угрызения совести разгонял по отделам и усаживал работать, пока они не снесли что-нибудь однозначно важное.       Сейчас ему кажется, что они с Вельзевул тоже играют в догонялки. Шагая по плохо освещённой узкой улочке какой-то азиатской страны, куда едва-едва добивает истошная радуга неоновых огней, он впервые открывает для себя привлекательность этого занятия. Демоническая энергия оседает в каждой трещине на сухом асфальте, трещит в плохо прилаженном электрощитке, гниёт вместе с выброшенной мимо урны банановой шкуркой, честное слово, что за животные, стоит же мусорка…       Он идёт за этой энергией и едва различимым запахом серы, чуть ли не взмахивая крыльями от нелепого нетерпения, один раз даже перепрыгивает через ступеньку, подгоняемый каким-то странным азартом, и мастерит в голове причины.       Новый кодекс этики? Глупость! Вельзевул такое на раз-два раскусит, даже стыдно с таким приходить.       Слежка за предателями? Эти двое друг друга сами однажды убьют, бог бы с ними.       Может, перераспределить патрули у святых мест? А что, почему бы и нет, что-то ему такое докладывали про рост религиозных настроений в каком-то из людских королевств… У них ведь ещё королевства?       Он толкает плечом нужную дверь и сразу улавливает тихое жужжание.       Уже знакомый ему слепень лениво кружит над тусклой мигающей лампочкой.       Вельзевул сидит в самом тёмном углу, закрывшись наполовину истлевшей газетой, но Гавриил успевает поймать ухмылку, прячущуюся в уголках её светлых-светлых глаз, прежде чем она напускает на себя серьёзный вид.       — У тебя, конечно же, какие-то вопросы по поводу нашей совместной работы? — спрашивает она. Слепень опускается на ручку Гаврииловой кружки, которую он пододвигает к себе, осторожно, чтобы не согнать оттуда муху.       — Ты знаешь, да, — в тон ей серьёзно отвечает Гавриил, пряча от её насмешливого взгляда крылья с улыбающимися на них глазами, и извлекает из воздуха папку с документами. «Штаты» это ведь почти «королевства», да? — Я тут подумал, что мы давно не пересматривали график патрулей, и мне кажется, вы заезжаете на нашу зону влияния, не хотелось бы, чтобы кто-то друг друга случайно зарубил, мы ведь договорились без войны?       — Договорились, ещё добрые полгода назад, — вворачивает Вельзевул, но в обсуждение ввязывается.       Попалась, думает Гавриил, осалил. Теперь ты меня лови. ***       Гавриила трудно не заметить, слишком он громадный, светлый и шумный. Как гроза: и с громом, и с молниями. Из этого можно сделать крайне ошибочный вывод, что и найти его будет просто. Вельзевул пускается в третий круг по разросшейся со времён её последнего визита столице некогда громадной страны, что сегодня скромно называется Италией, и думает, что этот шестикрылый з-зараза, когда ему надо, прячется лучше, чем все её шпионы вместе взятые.       Ей вроде бы даже весело. Хорошо, когда у добычи мозгов столько же, сколько и у охотника. В этот раз она отпускает от себя слепней, вперёд посылает двух оводов, а сама прогуливается по главной площади, изучая очередную ангельскую статую. Не Гавриилову, слава Сатане, нет, это кто-то из младшеньких. Вельзевул склоняет голову и щелчком пальцев отправляет в фонтан монету, покрытую надписями на давно вымершем языке, надеясь, что у младшего, имени которого она не помнит, всё приемлемо. Должно же хоть кому-то по жизни везти.       Если вода в фонтане и начинает бурлить крупными пузырями, словно закипая, то это уже не её проблемы. Зная людей, решат, что это очередная акция протеста. Против, например, глобального потепления.       К слову, вот и отличная причина, почему она здесь. Пусть ангелы… что-нибудь сделают с атмосферой, потому что демоны со своей стороны смогут её только ещё сильнее разогреть, а Дагон уже всему Совету мозги промыла своими страданиями по китам, акулам и прочей подводной мерзости.       Теперь осталось найти Гавриила.       Ему нравятся свободные пространства, необязательно под открытым небом, но с высокими потолками и стеклянными дверями, чтобы можно было расправить крылья, но не нравится чересчур буйная растительность, как он сам обмолвился, из-за аллергии, значит, нужно смотреть открытые галереи, может, какое-нибудь мелкое кафе при музеях…       Слепень требовательно врезается ей в щёку. Вельзевул поворачивается туда, откуда он прилетел, и запрокидывает голову, прикрывая чувствительные фасеточные глаза под солнцем. Ну конечно, думает она с раздражённым теплом где-то за рёбрами, или крыши.       — Сделай что-то с воздухом, — она кидает на стол папку и едва сдерживает довольное жужжание, когда расслабленно откинувшийся на спинку стула Гавриил легонько вздрагивает от неожиданности.       — Вокруг нас? — не понимает Гавриил: чудовищно пахнет какой-то выпечкой. — Тебе же нравится сладкое?       — С температурой в мире, Гавриил. Из-за чего я здесь, по-твоему? — закатывает глаза Вельзевул.       — Ах да. Температура. Разумеется, из-за чего бы ещё тебе здесь быть.       В качестве извинения Гавриил пододвигает к ней чашку с кофе. Кофе Вельзевул хорошо знаком, поэтому она отпивает из чашки и смотрит на расставшегося с пиджаком и закатавшего рукава рубашки Гавриила, на перья, которые ерошит летающий среди крыш ветер, на слепня, который бочком подбирается к Гавриилову эклеру, снова на Гавриила, который как бы невзначай пододвигает тарелку поближе.       Нашла. Поймала. Уж я-то от тебя спрячусь получше. ***       — А я не придумал, что нам надо обсудить, — так начинает Гавриил их следующий разговор, разматывая шарф и убирая его в рукав плаща, чтобы повесить тот по соседству с пальто Вельзевул. — Ты сильно расстроена?       — Тем, что не смогу поработать? Кошмар. Преступление. Крайнее неуважение к деловому партнёру. Живо придумай что-нибудь.       Он прошёл, наверное, улиц пятнадцать, прежде чем вспомнил про паб «Сонная муха» и набрался наглости его проверить. Вельзевул, ждавшая его за стойкой, сонной вовсе не выглядела, наоборот, довольно улыбнулась: от полуночи, в которую он ступил на Землю, прошло всего лишь полчаса.       — Угощайся, — продолжает Гавриил, кивая уже знакомому слепню на свою тарелку с жирными сардельками, которые, в теории, должны быть сделаны из мяса естественного происхождения. Тот воспринимает это как оскорбление и сердито взвивается в воздух. — Я здесь, чтобы за тобой в открытую шпионить, подлый демон. Как жизнь?       — Приемлемо. — Перед ними ставят высокие глиняные кружки с уже знакомым пенистым напитком из забродивших дрожжей. Какие изобретательные, всё-таки, существа эти люди, думает Гавриил, сунув нос в кружку и каталогизируя странные запахи. — Его пить нужно. Вроде бы.       — Пахнет тоже интересно.       Поколебавшись, Вельзевул тоже сует нос в кружку.       Гавриил, если честно, уже успел разобраться, что пиво принято пить, а не нюхать.       Когда до Вельзевул это неизбежно доходит, она поднимает голову и смотрит на него ледяным, невпечатлённым взглядом, какой наверняка часто достаётся младшим демонам. На кончике носа у неё стремительно тает пенка. Сначала Гавриилу кажется, что пузырящееся в груди чувство — это желание посмеяться. Потом, впрочем, когда смех не приходит, а бесполезные органы зачем-то начинают сокращаться быстрее, словно разогревая мышцы перед полётом, заподазривает, что дело не в этом.       Он протягивает руку и осторожно смахивает пенку сам. Кожа у Вельзевул тёплая, палец обжигает её удивлённый выдох.       На секунду ему кажется, что он переступил какую-то невидимую черту и что Вельзевул сейчас просто отгрызёт ему чёртову руку и придётся как-то объясняться на Небесах, как он умудрился расстаться с верхней конечностью и почему на плече остались следы от демонических зубов, но тут Вельзевул просто тыкает в его палец своим, царапая его когтем.       — Если ты такой смелый, рискни его уже по-нормальному попробовать.       Это Гавриил понимает. Смотри, вот, я прямо перед тобой. Догоняй. ***       — Пиво тебя не впечатлило, пробуем коктейли? — говорит Вельзевул, найдя его в небольшом семейном ресторанчике у побережья океана. Стакан Гавриила наполовину пуст, её — ждёт своего вердикта перед её стулом.       Про то, что это должна быть рабочая встреча — и, наверное, десятая по счёту последняя, они уже даже не вспоминают. Вместо этого Вельзевул его журит:       — Совсем расслабился. Вечно тебя к воде тянет.       Сегодня она нашла его совсем быстро, словно он и не прятался.       Над ними рокочет какая-то мелодия. Вельзевул нравится сочетание голоса и песни, поэтому она покачивает головой ей в такт.       — Я никому не рассказывал, что люблю воду, — на мгновение Гавриил выглядит растерянным, но не расстроенным, наоборот, тихая спокойная радость лучится в его внимательных фиолетовых глазищах. — Ты меня просто знаешь.       — Ещё б тебя не знать, каждую неделю видимся, — говорит Вельзевул, просто чтобы сострить в ответ на его осторожную мягкость.       Это тоже такая игра. Прячься-найди, вперёд-назад. Как в танце.       С чего вдруг она вспомнила танцы?       Понравившаяся ей мелодия сменяется следующей. Вельзевул стягивает с головы шапку-корону, баюкая в ладонях холодный и мокрый стакан, в котором льда больше, чем алкоголя, закрывает глаза и слушает, слушает, слушает, пока стоны и крики Ада не отступают куда-то далеко. Эта тоже хорошая. И третья тоже.       Как будто для неё подбирали.       Вельзевул приоткрывает один глаз. Гавриил улыбается ей. Не широко, как он это делает, когда издевается. Просто улыбается. Ему так лучше. Её слепень сидит на спинке его стула, совсем рядом с суставом крыла, и играет в гляделки с нежно-розовым глазом — надо же, она не замечала никогда, что у него и такой есть.       — Нравится? — тяни.       — Ты его по-прежнему бесишь, — толкай. ***       — Это просто невыносимо, — Гавриил плюхается перед ней на подушки и раскидывает по ковру крылья. Двух маховых не хватает, у оснований торчит мелкий серебристый пух. Линяет. Нет ничего проще, чем убить линяющего ангела. А он, понимаете ли, явился. Кофе пить. — Можно я о рабочем?       — Позволю себе напомнить, что это изначально должны были быть рабочие встречи.       Им этот кофе ещё даже принести не успели. Вельзевул слышит, как в соседней комнате только-только закипает их турка.       — Так вот. Уриил вбила себе в голову, что атомная война человечества решит все наши проблемы и составила три — три! — подробных плана, как её развязать. Спрашиваю, потом что? Потом, разумеется, у нас война с Адом. Кадров у нас на войну с Адом хватает? Оружия? Припасов? Подготовки? Уриил считает, что раз её броня, нимб и копьё на месте, то у остальных всё то же самое, только лучше.       — Герцог Хастур приблизительно раз в квартал предлагает пойти на вас войной, не представляя даже приблизительно, на каком круге находится наш оружейный арсенал, — Вельзевул сочувственно хлопает его по плечу.       Гавриил морщится в ответ, выражая соболезнования. Потом, впрочем, вяло шевелит крыльями, раскрывая на них скорбно прикрытые было глаза:       — У меня для тебя кое-что есть, — и весь разгорается, словно наполняясь изнутри предвкушающим светом. — Держи.       Это небольшой и лёгкий золотистый диск, покрытый непонятной круговой резьбой и разделённый на круги поменьше, словно это залитый металлом срез очень старого дерева.       — Продавец крайне настойчиво пытался меня убедить, что к ней надо покупать отдельное устройство, чтобы слушать, — объясняет Гавриил, пока Вельзевул примеривается, получится ли острым краем срезать голову незадачливому подчинённому, и пытается представить, какое в Раю нынче оружие и кто за него отвечает.       ...А. Так это не оружие.       Вельзевул осматривает диск с этим знанием в голове и, наконец, ставит тонкий острый коготь в небольшое резное углубление. Гавриил легонько подталкивает диск, и тот начинает вращаться, и, пошипев, словно разбуженный подземный дракон, музыка вдруг расцветает вокруг них, и мягкий хор голосов что-то мурлычет про новую встречу — «в солнечный день, не знаю, когда, не знаю и где, встретимся вновь, встретимся вновь»…       Иногда игра — это совсем не действия, не правила. Для самых сложных, самых близких к реальности игр достаточно только слов.       — Зачем им сдалась эта чёртова война, а? — спрашивает у неё Гавриил, осторожно вращая ладонью её диск. — Вот это же есть. И фонтаны есть. И звёзды есть. Для самых чудных есть настольный теннис. Зачем же война?..       Вельзевул сажает слепня ему на руку, и они слушают музыку, пока у неё не немеют пальцы. ***       — Я давно не был в Австралии, — сообщает ей Гавриил, когда Вельзевул выходит к нему из-за огромного старого дерева, перед которым он появился, будто ждал её появления, будто знал, что сегодня погони не будет.       Вдвоём они неторопливо шагают к крохотному городку где-то далеко на севере Америки, ступая по снегу, будто это асфальтированная дорога и не оставляя следов. Одно крыло Гавриил раскрывает вокруг Вельзевул изящным полукругом, укрывая её и её потрёпанную жизнью шинель от летящего со всех сторон снега. Вельзевул смотрит в оказавшийся на уровне её лица индиговый глаз и ласково стряхивает с его нижнего века снег. Тот благодарно моргает.       — Почему бы нам не встретиться там? — продолжает меж тем Гавриил. Его глаза привыкли к ней так же, как к нему привык её Рой. Оводам холод не нравятся, поэтому они прячутся под её одеждой. Самые храбрые — слепень и муха це-це — скрылись где-то у Гавриила под шарфом.       — И куда пойдём?       — Не знаю, — беззаботно отвечает ответственный за судьбы миллиардов архангел. — Говорю ж, сто лет там не был. На месте и решим.       Это уже будет не встреча, зачем-то думает Вельзевул, для этой игры люди придумали другое название.       — Держи, — говорит она, чтобы занять время и дать себе сосредоточиться.       Гавриил, смешно раздувшись от радости (ей это нравится больше, чем та беспомощная растерянность, с которой он принял от неё хранилище), пристёгивает к жилету часы, совсем не такие новомодные, стеклянно-пластиковые, столь излюбленные Раем, а тяжёлые, покрытые позолотой, на длинной тонкой цепочке. Стрелок там две. Одна — белая. Другая — чёрная.       — Выбери время и заведи их на него, — командует Вельзевул несколько неразборчиво, пряча лицо в ворот шинели. Гавриил крепче оборачивает вокруг неё крыло, прислушиваясь, глаза у него переливаются аметистовыми жеодами. — Если мне будет удобно, я подведу свою стрелку туда же, если нет, будем дальше договариваться. Чтобы не ждать каждый раз у моря погоды.       Хватит им уже друг от друга прятаться.       — Я всё равно буду ждать, — отвечает Гавриил. — Просто в другом значении.       Что за громадное безвредное облако…       — В шесть тебе удобно, многозначительный?       Гавриил смеётся. Могли б его глаза смеяться, подхватили бы, а так они просто улыбаются, забавно щурясь среди густых перьев.       — Удобно, — он вдруг серьёзнеет, глядя на неё сквозь зимнюю вьюгу, белую-белую, что райские стены, что божественное сияние, и Вельзевул вдруг становится неуютно от этой ассоциации, хотя она же князь Ада, она вообще не должна знать, что это такое, когда неуютно… — Я приду, Вельзевул. Я к тебе обязательно приду.       И тогда, наконец, закончится последняя их игра.