.

— похуй, — легкомысленно бросает она, смотря в глаза такой же пьяной подружки, и после следующих слов запрокидывает голову, чтобы влить в себя новую порцию сливочной настойки: — я это переживу. и не через такое проходила. её боли скоро месяц, а она так и не пережила. дни слились в один бесконечный клубок ниток, в некоторых местах изгрызанный острыми зубами её кота. в одни моменты она останавливается посреди кухни и садится за стол, уставляясь в стену и чувствуя моток разваливающихся нитей. он мягкий, крошечный и просится, чтобы она кинула его в мусорное ведро под раковиной и навсегда забыла. лёгкая ухмылка растягивается на ее лице, и она отвлекается, забывая о нем ровно до того момента, когда он превращается в гигантский шар, несущийся за ней, словно валун из фильма про индиана джонса. это уже не нитки — крепкие металлические прутья с острыми шипами ранят кожу и на порозовевших в истерике щеках оставляют порезы. шар накрывает ее. накрывает и желание постирать наволочку подушки слезами, но тревожит сердце оно совсем не из-за нужды в экономии проточной воды. со своей хронической забывчивостью она слишком хорошо запомнила тот вечер. впервые за долгое время ей было так хорошо. он не давал ей и минуты провести без смеха, она ему — обещала не дать никогда. наивность летала в воздухе; в съемной двушке не было вытяжки, чтобы стянуть этот аромат недосказанности и чего-то на вкус — сладкого, на цвет — розового со стен и потолка. для нее граница была с лёгкостью пройдена, когда состоялся диалог: — почему ты не хочешь? — я не ем сладкое, и он вытащил из только-только открытой пачки кислых мармеладных червяком одного, красно-зеленого, и, зажав в двух пальцах, молча протянул к ее губам, а она... что ей оставалось? она сидела на кровати, смотрела на него снизу-вверх и таяла так же безвольно, как последний снег в марте. треск пощёчин от голоса разума раздавались в ушах эхом, но даже они не могли заглушить биение сердца. 'идиот', — с улыбкой подумала она, зубами схватившись за червяка. почувствовал ли он то же самое? — так что? какой фильм будем смотреть? она с детства была не равнодушна к мультфильмам, а ему было без разницы. она всегда любила лежать на чужих плечах, а ему было нормально. она только недавно поняла, что это разрывающее лёгкие чувство комфорта рядом с ним будет возвращаться каждые полгода, пока не выжмет из ее обделённой любовью души все соки, а он просто плыл по течению. 'боже, какая же я очевидная', — помимо брани летало из стороны в сторону по черепной коробке, кажется, так громко, что он мог бы услышать, если бы не был так глуп. ее голова уже упала на его грудь! противные мысли расчувствовавшейся дурочки лезли из ушей и были так близки к его сердцу, но выдавать пропуски через местный кпп в качающий кровь сосуд закончили на его бывшей. идиот. но не больше, чем она. он ничего не видел, а она верила, что вместе с узлами над ее маткой завязывается и что-то между ними. — посмотрим ещё что-нибудь? — не. надоело. она была рада. глядеть в его сияющие звездным небосводом во мраке спальни глаза оказалось интереснее, чем в сюжет любого фильма современного кинематографа. он смотрел в ответ и улыбался глупо, но не потому что — считала она — путался в веренице таких же странных чувств, а потому что — знал он — действительно был безбожно туп. двушку отвратительно топили. или она с момента, как начала худеть, стала мерзлячкой? она так и не решила, но под пледом ужасно мёрзла, хотя с одной стороны от нее из последних сил пыхтел теплом радиатор, а с другой — он, страдающий от собственного жара, уже снял футболку. 'парни — мобильные и работающие на неограниченном количестве пельменей печки', — загнула мудрость однажды ее мать, и теперь, проводя ночь впервые с представителем мужского пола, чувствовала это на собственной шкуре. но не буквально — между ними сохранялась дистанция в два слоя разных одеял. но приблизиться хотелось так, что вместе с душой дрожало и каждое её ребро, громко гремя. — я так больше не могу, — театрально канючила она, заставляя возмущенные вздохи срываться с его сухих трескавшихся губ. — я замёрзла! — и что я с этим сделаю? — обними меня? она неловко дёрнула плечами и поначалу была готова попятиться и, словно струсившая антилопа, рвануть подальше от водопоя. но представитель больших котов, глаза которого распахнулись, отражая поделенный на них двоих страх, спустя секунду осевшей на уши тяжёлым грузом тишины захотел убедиться: — ты серьезно? и убедился, ведь она — да, — пискнула кратко и также неловко. несколько секунд шелестений одеял и выбора положения, в котором они смогут застыть на долгие полчаса, завершились, как только она опустила нос недалеко от его ключицы, а он почувствовал ее тепло. она мёрзла, но её тело грело так, словно его ноутбук, когда он запускал несколько игр в стиме одновременно. сильно. сон из дурной головы вышибло тут же. — что ты делаешь? — брови скривились, и с ее уст слетел вопрос, который должен был своей неуверенностью сбить его настрой, но не смог. он мягко настукивал пальцами по ее плечу какой-то ритм. ответил задумчиво: — гитарные рифы разучиваю. она тогда ухмыльнулась, шепнув что-то о том, насколько он смешон, но если бы она знала, что через пару минут уроки музыки начнут проводиться на ее левом бедре. и давно они такие чувствительные? или цепочке механизма, бьющего током спящих в животе бабочек, чтобы те вспорхнули и превратили ее желудок в трижды перекрученный фарш, не хватало только одной связи — между тонкой кожей её ног и заработанными на тренировках мазолями на его шершавых пальцах? ночь была долгой. объятия закончились его жалобой на духоту и её последующей обидой, с которой она отвернулась к стенке, чтобы в нее наиглупейшим образом улыбаться, слушая, наслаждаясь тем, впитывая то, как он бубнит ее имя и просит вернуться. она хотела, чтобы он нуждался в ней, а он не хотел ей в этом отказывать. и в глаза ему она смотрела уже так, что только дурак не выкурит самокрутку из отборных, бережно высушенных чувств в ее глупой голове. вот же они — она заботливо сервировала аппетитнейшее блюдо из заботы, привязанности и желании поцеловать и ставила перед его носом. сунула в его руки приборы. приятного аппетита, осёл! он носил очки на минус два, но до сих пор ничего не видел, будто слеп был на все сто. она взяла его за руку. схватилась пальцами за горячее запястье очень крепко и подняла тяжелое предплечье вверх. сердце совершало глупость за глупостью, не давая мозгу лишней секунды на подумать — а ведь пренебрегать этим было чревато. например, как только она стянула с своей руки резинку для волос и сунула в нее его неповоротливую ладонь, ей стоило предположить, что реакция последует — и что это значит? типичная. 'и что же может значить, когда девушка надевает свою резинку на руку парня?' — с этой мыслью глаза закатились. вразрез своей удовлетворенностью происходящим она недовольно цокнула: — ничего, — небрежно отшвырнув его руку, — но если снимешь, то будешь пидором, — и после непрошибаемого аргумента легко фыркнула. должно было сработать. — всё равно не понимаю... — недоумевал он и вызывал сомнения, что прошел все стадии эволюции и не остался разумом на уровне орангутана. ее это раздражало. но сегодня столько же и умиляло. резинку он снял, но уже через секунду вновь оказался в ней, а после ее очередного неодобрительного вздоха сдался. на ближайшие сорок минут. он не понимал или, может, лишь догадывался, но спорить с ней не желал. ее противному характеру всегда хотелось ставить палки в колеса и с улыбкой наблюдать, как ее велосипед переворачивается и она с матами летит в грязь, однако сегодня что-то в нём не давало ему не быть нежным. милым. слишком привлекательным? как глупо. любовь? надеялась она. хз. выдавала пара извилин на куске говяжьего фарша, подложенном в его голову вместо мозга в роддоме двадцать лет назад. ему не спалось. время перевалило за три часа ночи. — ого... — она с удивлением бубнила, стоя на коленях на кровати, перед окном, в которое пялилась так, словно видела ночную улицу впервые в жизни. — днём было людное шоссе, а сейчас здесь ни души... так странно. — я не могу заснуть, — жалуется тот, пропуская ее трёп мимо ушей. и как только ей стоило опуститься назад, плечом прижаться к его, он больше не мог медлить ни секунды. ему хочется, и зачем он будет себе отказывать? — ах, боже, почему ты это делаешь? мне же тяжело, эй! — ее руки безнадежно пихают его в бедро, которое он посмел в очередной раз закинуть на ее коленку. — набрал массу, а мне мучаться теперь? — и снова капризы, и снова до ужаса наигранные. а ему оригинальности хватает лишь на то, чтобы писклявым — насколько способен его ужасный бас — голосом ее передразнивать, на что она реагирует стабильно — несильный удар в локоть и обиженное 'придурок'. вновь он дразнит и наваливается на нее ещё и руками. тепло. она сейчас точно растает и не посмеет пожалеть об этом. первое средство для борьбы с бессонницей: в оборот пошёл ютуб. на своём телефоне он воспроизвёл свежий выпуск уже давно утратившей хорошие шутки передачи. написанные под аудиторию родившихся в семидесятых шутки раскалывали слишком часто ее губы, с них срывался искренний смех, в то время как он всего лишь улыбался. почему она смеётся? парусники и павлиноглазки с желудка по пищеводу поднялись к горлу и гигантскими крыльями забивают ее глотку, заставляя кашлять, но уверенная актерская игра маскирует отчаянные призывы на помощь под глуповатые девичьи 'хи-хи'. она слаба. она снова лезет в объятия, в которые ее никто не приглашал, однако теперь в глазах напротив блестит тот самый зелёный свет, ожидаемый ею на обочине проезжей части так долго. однако она ещё не знает, что в его личном сборнике правил дорожного движения зелёный — предупреждение о том, что в постели с ним обнаружена наивная идиотка. — не хочу спать. преграда из пары отдельных одеял растворилась перед его пальцами. цепкими орлиными когтями они вцепились в ее по собственной неуклюжести забитые синяками ноги, будто намереваясь оставить рядом ещё несколько сине-фиолетовых отметин. кончики чужих пальцев уткнулись в ее кожу — молочную, блестящую на свету лезущей в их уже общее личное пространство луны. она не поняла. или не хотела понимать? а может думала, что всё прочитала по его мерцающим игривой искрой глазам? ох, нет. зрение на сотню с минусом заразно. она бодалась, мечтая залезть впритык к его шее, ощутить запах и словить лютейший бед трип, оказаться поближе к его потрёпанной, но такой прекрасной душе. она желала и стремилась, а он всего уже достиг. пять часов утра. его руки на ее заднице — страстно сминают ее под бессмысленный бубнёж откуда-то сверху. — ты такая мягкая... — он бормочет, не зная, что без подготовки в училище для космонавтов отправляет ее к границе стратосферы. она сгорает и возрождается из пепла вновь, да так быстро, чтобы из-под его пальцев не пропал ни кусочек её форм. 'между нами что-то... что-то происходит, верно?' — сама себе кивает дурочка, прижимаясь к его груди. ...