***

      Крупные комья снега, подхватываемые резкими порывами северного ветра, образовали непроглядную белую завесу, от которой нещадно болели глаза, а протяжные жалкие завывания отдавались далеким эхом в сознании. Сквозь запотевшие стекла эта картина вызывала ощущение отчужденности, которую, наверное, испытывал космонавт, когда смотрел в чернеющую и бескрайнюю материю галактики. Такая же непроглядная серая пелена затуманивала взгляд, погружая, словно в вязкое болото из мыслей и грез, нагоняя тем самым ещё большую тоску.       Рамы деревянных окон с царапинами и облупившейся ядовито голубой краской трещали от каждого нового порыва ветра. Тлеющая сигарета в руках медленно угасала, оставляя после себя серый пепел на грязном кафеле в подъезде да привкус горечи и пульсирующую головную боль. Время утекало как песок сквозь пальцы и напоминало о себе лишь треском и мерцанием одинокой запыленной лампочки. Метель не собиралась утихать, а наоборот, с каждым новым порывом ветра очертания девятиэтажек становились все менее и менее различимы, пока окончательно не растворились.       Металлический грохот и свист пронесся оглушительным эхом по лестничным площадкам и смешался где-то на этаже 5 с дребезжанием лифта. Жгучая волна холода обдала лицо и окутала руки, оставив напоминание о себе в виде волны мурашек по всему телу, заставив поёжиться. С новым порывом ветра скрип рам заглушил визг и скрежет дверей лифта с шаркающими шагами, что становились с каждой секундой громче и громче. — Олеся, опять куришь! В подъезде дышать нечем, — с хрипотой в голосе произнесла соседка по лестничной площадке. — Не жалеешь себя, так пожалей соседей.       На столь явное замечание ответа так и не последовало — сигарета исчезла в кофейной банке на подоконнике. Довольная результатом и шурша пакетами женщина в возрасте развернулась спиной, направилась в сторону квартиры и в знак недовольства громко хлопнула дверью. В подъезде снова наступила тишина, которая мигом была нарушена мелодичной музыкой. В кармане куртки разрывался от звонка телефон, заставивший отвлечься от созерцания бушующего снежного бурана, но ответа на звонок так и не последовало. Поежившись, ноги сами направились в сторону квартиры. Когда за спиной хлопнула металлическая дверь, телефон замолк, и в прихожей воцарилась тишина. ***       Запах мандарин наполнял квартиру предпраздничным ароматом, мишура вместе с новогодними игрушками блестели на елке в свете ярких гирлянд. Телевизор извещал о скором наступление Нового года, веселые лица мелькали на экране на фоне украшенной елке. На кухне гремели сковородки с кастрюлями, а за окном слышались первые громкие залпы салюта. — Олеся, оливье готов, неси на стол! — Иду, мама.       От множества запахов блюд на кухне любой бы не устоял, особенно когда все приготовлено любимой мамой. Пухлая женщина в розовом фартуке стояла рядом с плитой и подпевала приемнику, который создавал предпраздничное настроение, проигрывая очередную новогоднюю песню. — Олеся, хватит в облаках летать, а то так весь Новый год проспишь, — с улыбкой произнесла мама, отдавая в руки целую миску салата. — Мам, тебе не кажется, что ты слегка переборщила? — Вы с отцом так всегда говорите, а потом жалуетесь, что кто-то из вас съел больше. Вон, придет твой Женя, а салата уже не будет из-за двух проглотов. — Ладно, ладно, я тебя поняла.       Улыбка не сходила с лица, такие милые вещи всегда создавали мир да уют в нашей неспокойной семейке, наполняя радостью небольшую квартиру.       В гостиной часовая стрелка медленно приближалась к 7 вечера, а это значило, что скоро в квартиру должны были заявиться ещё два человека, принеся с собой преддверие праздника. Отец по жизни был ещё тем работягой, поэтому для него было нормально 31-го числа появиться дома в 8 вечера, а вот Женя уже должен был прийти, но почему-то задерживался. Прошло около трех месяцев, когда решение отпраздновать Новый год в кругу семьи было принято с первым застольем вместе с родителями. Такое событие приводило в беспокойство, в попытках идеального праздника руки перекладывали одни и те же вилки с ложками по несколько раз, пока не приобретали идеальное горизонтальное положение рядом с пустыми тарелками.       Раздалось громкое пиликанье звонка, заставившее в спешке поставить полную тарелку салата на край праздничного стола. Легкой поступью ноги направились в коридор, пульсировало в ушах от томительного ожидания, когда рука повернула металлический затвор. В мягком свете подъезда в дверях застыл в заснеженной ушанке высокий мужчина с кожаным портфелем в руках. Быстро стряхнув с себя липкие комья снега и сопя, он тяжело шагнул в темный коридор. Морозное дыхание коснулось щеки, когда холодные губы прильнули в коротком поцелуе. — А вот я и дома, на улице такой буран, что не видно дальше своего носа, — стянув с себя сапоги, проговорил папа и поставил свой портфель. — Думал до вас не доберусь, ветрища ещё тот. — Разувайся скорее и иди помогать таскать на стол, — донеслось из кухни с бряканьем кастрюли. — Я думала, ты будешь позднее, папа. — Да вот, начальство тоже должно отдыхать, поэтому нас и отпустили пораньше всех. А твой кавалер все ещё не пришёл? — Нет. — Запаздывает, но ничего, нам больше достанется, — смеясь, подмигнул он и прошел вглубь квартиры.       В спешке вбежав в гостиную, взгляд метнулся на часы, где минутная стрелка уже показывала половину восьмого, легкое разочарование проскользнуло в мыслях, когда в руках оказался телефон, на экране которого не высветилось ни одного пропущенного звонка. В такую непогоду вполне на дорогах могли возникнуть заторы, поэтому он мог где-то задержаться, но он бы позвонил тогда. Волнение тревожило, из-за чего за окном метель походила на снежную непреодолимую крепость, которая все сгущалась и сгущалась, пока стала неразличимо белая. ***       Серая пелена застилала глаза, завывания ветра казались такими далекими, складывалось впечатление, что стихия бушует где-то в другой реальности. В мягком свете ламп гостиная напоминала игрушечную коробку с кремовыми стенами и темными шкафами, которые были заставлены всякими книгами и посудой. Пустота внутри ныла, выворачивая всю душу наизнанку. Хотелось зарыться лицом в подушку и кричать до потери голоса, пока соленые слезы не перестанут течь по горячим щекам. Тишина сводила с ума, хотелось кричать, чтобы только перестать слышать её.       Металлический звон раздался в квартире вместе с грохотом закрывающейся двери. — Олеся, ты дома? — вопрос повис в воздухе так и оставшись без ответа.— Сегодня по акции был шоколад, я купила твой любимый.       Ответа так и не последовало, лишь жалкий всхлип раздался, заставив женщину заглянуть в комнату с обеспокоенным лицом.       Слезы не переставали течь, не в силах больше сдерживать себя, громкий рев вырвался в мокрую подушку. Ничего не могло заглушить его, даже мягкие поглаживания по голове морщинистой рукой. Тяжелый вздох мамы раздался рядом с ухом и превратился в убаюкивающий шепот. — Тише, тише, лучше выплакаться, чем держать это внутри. — Я не могу так больше, не могу. — Я понимаю, но ты ничего не можешь сделать. — Прошла уже неделя, я не могу перестать думать о нём, — новый рев с градом слез выплеснулся и затих в складках мягкой кофты, от которой веяло легким ароматом свежести.       Продолжая поглаживать светлые волосы, мама молчала, в комнате стало тихо, лишь новый порыв завывания ветра подхватывал жалобные всхлипы. — Поспи, лучше все равно не будет, — мягкий губы осыпали поцелуями макушку.       Вздрагивая телом и глотая горькие слезы, мягкая пелена сна медленно стала обволакивать сознание, отчего все тело наполнилось странной тяжестью. Глаза слипались под убаюкивающий голос мамы и её нежные поглаживания, тревога медленно отступала, оставляя место лишь внутреннему комку, который не давал покоя. — Ты сильная.., — последнее что удалось расслышать перед тем, как морфей полностью поглотил сознание. *** — Пустите меня! — Вам нельзя, сейчас идет операция, пациент в тяжелом состоянии.       Спиртовой запах царил в больничном холле, в холодном свете люминесцентных ламп коридоры казались нескончаемо переплетены между собой. Белые халаты и больничные койки мелькали в сиренах приезжающих скорых вместе с перебинтованными пациентами. Страх и бессилие наполняло грудь при виде стонущих больных, кровавых бинтов и капельниц. Вырываясь из сильной хватки медсестер, внутри бушевало цунами чувств и эмоций. Слова превращались в крики и тонули эхом в коридоре на фоне беспокойно мечущихся родителей, которые судорожно пытались оттянуть медработников. — Олеся, приди в себя, ты ему так не поможешь! — кричала мама с папой, хватая за трясущиеся плечи. — Ты должна успокоиться. — Успокоиться?! Он может умереть… — слова застряли в горле и превратились в хрипы. Ноги стали ватными, а тело быстро обессилело, перед глазами все превратилось в расползающую цветную массу, пока окончательно не заволоклось черной кляксой. — Олеся! — испуганный голос мамы перебил громкий шум в ушах, когда вся какофония звуков смешалась и превратилась в звенящую тишину.       В нос ударил едкий запах спирта, глаза быстро раскрылись и снова зажмурились от неприятного белого света. На голову словно натянули сжимающееся кольцо, в ушах не прекращала звенеть. — Девушка, вы меня слышите? — раздалось где-то далеко в сознании.       Перед глазами замелькало размытое вытянутое лицо в маске. — Олеся! — мамин голос отрезвляюще подействовал, и лицо наконец приобрело выраженные черты.       Косматые брови доктора сложились домиком, образуя маленькую складку на переносице, а серые глаза пронзительно уставились. — Я в порядке, — держась за голову, мир постепенно стал приобретать четкость. — Как Женя?       В ответ раздалось лишь молчание.       Папа озадаченно посмотрел на маму, его глаза метались из стороны в сторону, пытаясь сконцентрироваться на чем-то. — Как вы себя чувствуете? — с хрипотцой спросил доктор и стал аккуратно ощупывать голову. — Вы не ударились? — Как Женя?       От отсутствия ответа внутри всё перевернулось, скверное предчувствие не давало покоя. Смахнув руку врача и шатаясь, глаза уперлись в стоящих в обнимку родителей, которые в растерянности переминались с ноги на ногу. — Как Женя? — качнувшись, тело подалось вперед, а ноги стали каменными, папа сорвался с места и обхватил обеими руками. — Как Женя? — продолжая задавать вопрос, в глазах все смазалось, а на щеках почувствовались выступившие слезы, голос затих, губы судорожно дрожали, но слова застряли где-то комом в горле.       Стоящий рядом врач что-то говорил маме, пока так обеими руками закрывала лицо. Ответ стал приговором в тот день для всех нас. ***       Морозные узоры расползались подобно паутине, затягивая холодные стекла окон. На улице вьюга все также без изменений затягивала непроглядной пеленой улицы города. Снежинки в быстром танце кружились в воздухе и оседали на козырьке, превращаясь в белую массу. Наблюдая за этой картиной внутреннее беспокойство затихло, оставляя после себя пустоту. Опухшие от слез глаза медленно слипались и тяжело разлеплялись, словно на них пролили клейкую массу. Ладони, прижатые к холодному стеклу, ощущали пробирающий до костей холод, но так и не отпускали гладкую поверхность окна. В холодных живописных узорах воображение рисовало силуэты животных, скачущих между прерывистыми линиями. Не было никакого желания отрываться от такого зрелища, словно на окне транслировали какую-то передачу. Где-то угадывались силуэты людей, кружащихся в снежном хороводе, или просто фигуры в воздухе. Глаза скользили, продолжая рассматривать с каждым разом все более и более смешные образы, пока не остановились на одном из видений. Чёткая линия вырисовывала пронзительные глаза, а ломаные и округлые витки создавали очертания лица. Моргнув несколько раз наваждение не исчезло, а стало приобретать все более живые черты: сквозь витиообразные узоры угадывались очертания пухлых губ, которые растянулись в приятную улыбку, а зигзаги сформировали ровный нос. Такая картинка отвлекла от сторонних мыслей и заставила более пристально вглядываться в изображение, образ становился все четче, пока не заставил в панике отойти от окна. — Женя…       Опухшие глаза стали нещадно болеть, а искусанные губы задрожали. Ладонь аккуратно провела по холодной поверхности в попытках не тронуть столь реалистичное изображение. Узоры продолжали формировать лицо дорогого человека, которого уже не было с нами. Вдруг глаза разглядели, как улыбка медленно исчезает с мужского лица, глаза словно моргнули, а само видение словно оживилось. Теперь от прежней приятной улыбки не осталось и следа, а приобрело грустные черты лица. — Это не может быть.       Изображение моргнуло, дрогнули выступающие скулы, лицо с каждой секундой оживало, пока полностью не стало живым. Оно так и показывало всем видом, что оно есть, оно живое. Лишившись дара речи, руки инстинктивно потянулись к выступающим чертам и коснулись морозной кожи. Слезы радости покатились по щекам, а губы растянулись в широкой улыбки. — Я так и знала, ты рядом со мной, — от счастья перехватило дыхание. — Я всегда буду рядом с тобой, — морозное лицо растянулось в ответной улыбке, а в глазах блеснула живая искорка. — С тобой навсегда.       При этих словах лицо неожиданно дрогнуло, и сквозь снежные узоры проступила крупная трещина, которая с каждой секундой расползалась все более мелкими, пока полностью не поглотило окно. В попытках дотянуться до лица, рука онемела и повисла в воздухе. В тот момент из горла вырвался крик отчаяния, а глаза ослепила яркая вспышка света, заставившая в страхе дернуться. ***       Серый потолок с желтым плафоном стал различим на фоне кошмара сквозь пелену слез. Приподнявшись на локтях, всё ещё трудно было различить сон и реальность, пока рядом не зазвонил телефон. Противное пиликанье заставило окончательно сбросить с себя вуаль сна, рука потянулась к телефону, палец нажал принять вызов. — Олеся, тебе стоит выйти на улицу, тут неожиданно вышло солнце. Тебе стоит подышать свежим воздухом, — радостно сказала мама и сбросила звонок. — Зачем мне нужно солнце, когда тебя нет рядом…