-

Натали удобная. Удобнее, чем это прилично; как раз достаточно удобная для того, чтобы стать личным помощником всемирно известного дизайнера с причудами. Наверное, она знала, на что шла, когда откликалась на вакансию. Знала, чего хотела: учиться у него, взойти с ним на пьедестал и — однажды, в самом конце их истории — превзойти учителя. Она разложила всё по полочкам, ведь у неё к этому особый дар, и только одного не учла. Чего ей это будет стоить. Она забыла, когда в последний раз мечтала о чём-то для себя. Талисман павлина повредил её, а после Габриэль погрёб её под книгами, приказав... нет, попросив найти для него решение сводящей с ума загадки. Конечно же, Натали согласилась; она так привыкла быть удобной, тем более, для него. Что теперь уже можно сделать? И даже если бы в ней горела слабая искорка мятежа... Она прикована к кровати — своим трудом, своей немощью, всеми своими страхами. Так долго пыталась привыкнуть к этому месту... к его хозяину, его трагедии, его спрятанным по углам скелетам, его сыну... Натали полюбила всё это больной, мучительно прогрызающей в ней ходы любовью, которая ничего ей не принесла и ни от чего не избавила, хотя казалось: в ней спасение. Разве не говорят и не обещают: если отдашь себя всю делу, тебе обязательно это зачтётся? Натали пожертвовала всем, что у неё было. Она бросилась под гусеницы танка... нет, не так: вежливо и решительно положила себя на конвейер под равнодушным взглядом мужчины, который никогда не смог бы ей принадлежать. Её разобрало на части. Размолотило в теле каждую косточку. И он смотрел на неё чуть более осмысленно, даже с сожалением, смотрел и видел, казалось, по-настоящему, впервые, но потом просил отдать всё больше и больше, больше и больше, больше и… Пока у Натали не осталось ни одного чувства. Ни единой живой жилки. Словно замёрзшее под землёй семя, пережидающее долгую зиму, она втягивается в себя и перестаёт выходить из дома — не только потому, что это причиняет немыслимую боль. Непонятно, чего ждать от себя самой, и Маюра затаивается, как привыкла, прячась за выступами крыши, наблюдая со стороны. Ей кажется, что ничего не осталось, и она больше вовсе не пыталась бы встать с кровати... Долгое время и не пытается. Перебирает бумаги, расшифровывает, классифицирует, остаётся невидимой и неслышимой, равнодушной ко всему. Казалось бы, яркий павлиний наряд должен был лишить всех способностей к маскировке, заставить её забыть об осторожности, однако получилось в точности наоборот. Натали медленно тает, крошка за крошкой, и ни один человек не приходит её навестить. Только Мотылёк с планами один безумнее другого. Только чудовище, которому она помогла окончательно остервенеть. И... Эдриан. Иногда он робко приоткрывает дверь и садится на край кровати. Первое время Натали пытается быть к нему строга (но не строже, чем к самой себе): почему ты здесь? А китайский? А фехтование? Есть ли изменения в оценках в школе? Эдриан выдерживает допрос стоически и только склоняет голову: ни ей, ни отцу он никогда не смотрит в глаза. Поджимает хвост, словно дворняга, почуявшая силу... Дворняга? Натали с трудом вспоминает: когда-то у неё была собака, может быть, даже не одна. В детстве? У неё когда-то было детство? Она когда-нибудь была счастлива? Она хоть однажды переживала щенячий восторг? Она вообще знает, что это такое? Эдриан ласковее, чем любой пёс, если говорить с ним хоть на тон мягче, и вскоре Натали скрепя сердце решает: она к нему слишком строга. Не случится ничего плохого, если она хоть иногда не будет разговаривать с ним в командном тоне. Это здравое рассуждение, подсказанное разумом, но уже что-то. Дальше — больше: раз, другой, и вот она уже не замечает, как смеётся с мальчишкой за чашкой чая, роняя крошки печенья на простыни. Он так похож на мать, но есть в нём кое-что и от отца — эта тайная, глубоко запрятанная скорбь. Натали она тоже знакома — и на скорлупе её мёрзлого семени появляется первая трещина: что-то в ней неумолимо почуяло приход весны. Ради Эдриана она пытается встать на ноги — конечно, не сама, но с помощью этого странного приспособления, которое то и дело отказывается ей подчиняться. Если малютка-Агрест поблизости, он прибегает, услышав грохот. Габриэль остаётся заперт в своей башне из одиночества и отчаяния, он всегда слишком далеко. Натали ненавидит свои ноги, эту слабость, этот кашель — он пугает каждого, до кого долетает; он — вестник смерти, забравшей Эмили, и от панической атаки спасает, возможно, только злость на саму себя. Ну почему было не понять вовремя? Почему не разобраться в себе? Зачем она зашла так далеко, глупышка, она вовсе не представляла, к чему это приведёт на самом деле… Как и того, что монстр останется монстром. Причины, следствия — говорить об этом уже слишком поздно. Ничего не повернуть вспять, но Натали всё равно поражает то глухое отторжение, которое она ощущает к человеку, которого любит, даже когда он надевает ей на безымянный палец фамильное кольцо своей супруги. Полностью доверяет, хочет, чтобы, случись вдруг что, на память об их деле осталось нечто существенное. О деле Агрестов, конечно; Натали тут не причём. И то, что она умирает, это тоже так, досадная оплошность. Её предупреждали, и она знала, на что шла. Она едва может ходить, и она не находит слов, когда Габриэль говорит ей, что в кругосветное путешествие с его сыном поедет она. Ведь он хочет отправить их из Парижа, прочь от опасности... или сам не может оставить позади всепоглощающую страсть к разрушению? Он и сам не знает; и всё-таки слышать, что он завладел всеми талисманами, по-настоящему радостно. Может быть, есть другой выход, вариант, который спасёт всех, а вагонетка просто сойдёт с рельс... Натали для работы не нужно ничего, кроме её самой: она имеет доступ ко всей информации, которую Габриэль едва ли удосужился проглядеть, умеет сложить два и два. Жажда жизни, проклюнувшаяся без предупреждения и потянувшаяся к небу, поражает, едва не пугает. Где она была, когда Натали отдавала всё? Почему теперь так хочется забрать всё обратно? Пусть Габриэль останется с Эмили. Вручить ему решение, поднести ответ на блюдечке — и ждать. Оставаться на ногах в конце вагона, не обращая внимания на разливающуюся ниже живота боль, ждать, когда же настанет миг — и они снова нальются силой. Больше не понадобятся эти убогие костыли, стоившие, должно быть, целое состояние... Натали оставит их прямо здесь, на полу, и уже не вернётся за ними. У неё хватит сил уйти — не только отсюда, но и от Агрестов. Она уже будет им не нужна. Боль, которую причиняет эта мысль, не так уж сильна. Боль от разочарования куда сильнее — сильнее даже, чем страдания, причиняемые увечьем. Когда Габриэль звонит ей и просит её помощи даже притом, что у него в руках есть всё для победы, Натали впервые по-настоящему осознаёт, что умрёт скорее, чем ей хотелось бы. Её удобство, как удобство любимого кресла, – вот единственное, что когда-либо волновало, человека, которого она так… любила? Никак не вспомнить, не подобрать слов, но когда мир крошится под пальцами и вонзается под кожу мелкими, мелочными осколочками, Натали вовсе не думает о Габриэле. Она вспоминает неожиданную, робкую радость в глазах его сына, и цепляется за жизнь ещё крепче, уже не так боясь порезаться до крови. Как она может быть удобной на таких неудобных костылях? Как у неё получится спасти Эдриана, если пока не вышло спасти даже себя саму? Ответов нет, но есть вопросы. Это уже что-то. Может быть, её жажда жизни вот-вот расцветёт ярко и болезненно на широком стебле, овитом лозою ярости?