Ад, но не Данте.

Нужно было посредничество: зло может соблазнить человека, но не может стать человеком. «Ангелы не летают», 3.103. «Цейтнот» Лондон, Гриммо 1999 год       На ней были красные туфли.       Минув один пролет, она упала вниз с влажным хрустом, отпечатавшимся на обратной стороне его сознания. Гарри помнит, как медленно спустился на первый этаж, чтобы нащупать пульс, и вместо этого погрузил пальцы в открытую рану. По сей день не приходит на ум причина, по которой все произошедшее назвали второй великой трагедией Поттеров.       Едва ли в свернутой шее было что-то великое.       День или два он просто сидел и наблюдал за естественным разложением своей жены, зажигал свечи и читал вслух газеты, ожидая статью о ее смерти. На шестой день пришла мысль о том, что они заложники обстоятельств, о которых не будет известно, пока кто-то не решит исправить это.       Хотел ли Гарри делиться с миром своей мертвой женой? Нет. Он всегда ненавидел журналистов.       — Ты не совсем честен с собой, Гарри.       И с Джинни тоже. Безусловно, он принадлежал своей жене, сердце было отдано целиком. Но голова? Мысль, каждый поворот извилины, угол размышления принадлежал дьяволу, который искусно изводил. Долго и сосредоточенно, с нужным тактом и расстановкой, используя чувства, как клавиши, воспоминания, как ноты, он создавал собственную историю, которая приживалась в голове Поттера с завидным энтузиазмом.       — Честность переоценивают, — ответил он наконец тоном, не терпящим возражений.       Живая и славная в этом бесчестном мире. Никто бы не выжил здесь, так почему его жена должна быть исключением? Она сказала, что это посттравматический стресс, который нужно пережить.       В голове у них был длинный спор, последний аргумент которого остался за дьяволом.       — Мнение мух решающего значения не имеет, — он дышал в спину прямо сейчас, бесстыдно наслаждаясь бездействием, вдыхая не столько запах гниения тела, сколько аромат разложения чужой души. Наглый в своих намерениях, на порядок выше всякого, кто вознамерился бы ему противостоять. — Лишь твое. Ты глупец, Гарри Поттер, и ты потеряешь всё... кроме меня.       Лишь его. А он что? Был всем и ничем одновременно: ангелками из керамики в трещинах, ржавым замком на шкатулке, связкой ключей от дома, который снесли, фигуральным описанием фрустрации.       Человеком—который—выжил—зря.       Выжил, чтобы стать вместилищем зла. Местом для проповедей дьявола. Влажными ладонями, накрывающими мирно спящую.       «Мне бы не хотелось ее закапывать, — решил вдруг Гарри. — Она обещала не оставлять меня наедине с ним. Милая Джинни, знающая, что такое семья и долг…»       — Мне жаль, было весело спорить с ней в твоей голове, — с фальшивой улыбкой посочувствовал ему дьявол. — Ей никто не помогал, не так ли?       Ему не жаль. Никогда!       — Верно.       — Тогда и не о чем сожалеть.       У него все было просто, как дважды два. Сожаления — бесполезная мишура, которую переварить не составит труда. Ей никто не помогал, а жаль. Возможно, стоило просто взять за руку и помочь сбежать прочь отсюда, от удушающего запаха разложения, который возник задолго до ее смерти.       — Деревянные бортики сгнили.       Почему же их никто не исправил? Убогих, гнилых и бесполезных.       — Она ненавидела этом дом, — продолжал дьявол. — Разве не забавно? Ненавистное место стало последним воспоминанием в ее жизни, Гарри.       Ну и что же? Ей плевать. Полумрак скрывал истинное положение вещей, она мертва, а значит бесстрастна. Некого винить. Гарри рисовал бессмысленные узоры на пыльном полу, простынь, которая накрывала его жену, была пропитана бурой краской.       «Кровью, — меланхолично перечеркнул утверждение голос в голове».       — Кровью, — безнадежно повторил он вслух. ***       — Ты так спокоен.       — А я не должен? — дьявол повис на лестнице, качаясь в опасном положении. — В конце концов, не у меня труп в гостиной.       — Джинни не труп.       — О. Как скажешь, дорогой.       Не мертва, конечно, нет. Она просто спит со свернутой шеей, Том уверен — ей очень удобно.       Том. Кто такой Том? Он усмехнулся, театрально заламывая руки. Гарри лениво проследил за знакомым полетом вниз, однако влажного хруста не последовало, тень дьявола будто впиталась в пол.       Поттер закрыл глаза. Диалектическая тьма. Диада света и тени. Снова. Оба они находятся в процессе переваривания и эта assemblage создает их суть.       — Диада дара и лишения.       Гарри вздрогнул и открыл глаза. Джинни сидела на полу, полуприкрытая грязной простыней. В ней смерти было больше, чем в самом слове «смерть». И вот она моргала на манер живой. Живая, так? Но со всеми свойствами мертвой.       Ее рот медленно открылся, являя миру бледный язык. Голос лился насмешкой, заполняя пространство гостиной:       — Никто никогда не понимал меня так, как ты, Том. Я так рада, что у меня есть этот дневник и я могу ему довериться… Это всё равно что иметь друга, который всегда с тобой, неотлучно…       Друг, который всегда с тобой.             Неотлучно?       — Если уж я решил, милый, то непременно очарую того, кто мне нужен. У меня накопилось столько энергии, что я начал обратное излияние — напитал мою маленькую подружку собственными секретами — секретами теперь уже моей души, — он повторял давно забытые фразы, ее руками попытаясь вернуть голову в привычное положение. — Выходит, ты клялся в любви нам обоим. Маленький неверный злодей.       — Не оскверняй ее, — тихо попросил Гарри.       Лицо его жены натянулось от эмоций, нечто пространственное между гневом и ясной радостью, злостью противоречия. Нежные черты, которые разрезали и сшили во что-то противоестественное. В следующую минуту ее голова шумно приземлилась обратно. Теперь Гарри не видел лица, но был уверен: на нем застыла посмертная мука.       — А была ли она так свята, Поттер? — снова нашептывал голос в голове. — Нет, мы не верим в это. Ее доброта! Ну что за дар принятия тебя любым… Дар приносит лишения, теологическая истина.       — Я не верю в Бога.       «И нет никакого мы!»       Бог находится вне времени, пространства и модальности, Поттер его не видел. А если бы смог, что бы сказал?       — Не веришь в бога, но веришь в Дьявола? Совсем не рационально.       Верно. Гарри прислонился к северной стене, под этим углом картина была почти невинной. Она будто бы отдыхала, длинные рыжие локоны спутались, как это бывает после беспокойного сна. Тьма всегда подчиняется тому, что противостоит тьме, во дьяволе же свирепствует невозможное. Его глаза, прожигающие насквозь, темные и безжизненные.       — Я верю в неизбежное, а Бог меня избегает. Даже здесь…       — И сейчас, — закончил за него дьявол. — Не знал, что ты материалист, Поттер.       Он поднял голову и тут же со стыдом опустил. Что ему делать? Дьявол шипел, как змея, которую потревожили. Ухмылялся, переплетая их пальцы, натягивал гримасу похоти, но был искренним в своем абсолютном безобразии.       Это было в его природе — подталкивать к сомнительным вещам.       «Почему она? Почему не я?»       — Почему она? Почему не я? — передразнивал голос в ответ. — Потому что величие пробуждает зависть, зависть рождает злобу, злоба плодит ложь. Я есть величие, я есть ложь!       Все на своих местах.       Гарри вжался сильнее в стену, устремив взгляд в потолок. Люстра качалась, как маятник, нежно погружая в сон.       — Она мертва, почему ты все еще здесь?       В тайне он надеялся, что со смертью жены уйдет и голос.        Увы.       — Я буду с тобой, пока от нее не останется один лишь немощный скелет, груда косточек, — он коснулся его подбородка. — Она закончится, уже закончилась. Но я? Никогда.       — Это угроза.       Послышался смех, тихий и несколько тревожный.       — Обещание. ***       Спустя несколько месяцев Гермиона Грейнджер наконец-то найдет способ попасть в дом. Но она не застанет дьявола, нет. Лишь Гарри у северной стены, почти вросшего в нее, слившегося с тьмой поместья, с безысходным началом витка отвращения. Со шрамом, что кровоточит, застилая лицо алой пеленой. С одним выражением лица, значащим все и ничего.       — Гарри… — еле слышно зовет она.       — Он ушел, Гермиона.       Он ушел.       Туфли оттенка кардинал аккуратно стоят у входа в гостиную. Газета тлеет в чужом камине. Заголовок неизбежно гласит: «Вторая великая трагедия Поттеров»