1. Ты пахнешь как она

                    Она должна была бежать из Юньмэня сразу. Даже не подходить к его границам. Поздно. Перед глазами пурпурный шёлк, заломы теней в складках, длинный палец отбивает дробь по колену. Мрачно переливается Цзыдянь . В просторной комнате нечем дышать, воздух густой и тяжёлый. Белый дым из курильниц растворяется в нём — Цзян Чэну не идут благовония. Вэнь Цин не поднимает глаз — не имеет права, не в её нынешнем статусе. Слушает, как заливается госпожа Мин, расписывая несуществующие совершенства лучшей целительницы цветочного дома «Ветвь цветущей сливы».       — Почему ты носишь маску?       Голос Цзян Чэна резкий. Не вяжется с томной сладостью задрапированной в красные ткани кровати, на которой он полулежит.       — Эта жалкая целительница носит ожог на лице. Главе клана Цзян нет нужды смотреть на отвратительное зрелище.       Она вся — сплошной ожог. Возродилась из пепла, прошла сквозь пламя… Так говорят все, кто слышал, что дева Вэнь из клана Вэней не погибла в Безночном городе. Но Цзян Чэн зацепляется за другое:       — Значит, ты меня узнала?       Насмешка сухая, острая. Вэнь Цин проклинает себя за беспечность, чувствует, как скрипит, сгибаясь ниже, спина в поклоне.       — Главу клана Цзян сложно не узнать. Весь Юньмэн превозносит его красоту, силу и смелость.       Цзян Чэн приглушённо фыркает.       — Ты не взглянула на меня ни разу, откуда знаешь, что я красив?       Вэнь Цин молчит, сгибаясь ниже. Думает: как ты-то меня разглядел? За полумаской, под которой скрыта верхняя часть лица, только губы выделяются алым.       — Оставь нас, — бросает Цзян Чэн, и Вэнь Цин чувствует колебания воздуха, когда госпожа Мин уходит, неустанно бормоча слова благодарности и почтения.       — Ты знаешь, зачем я тебя позвал?       Он не двигается, только палец стучит и стучит по колену, да пробегают вспышки по гладкому Цзыдяню. Сейчас кнут опустится на её спину, и та, наконец, переломится пополам. Вэнь Цин почти ждёт этого. Сколько ни вело дорог, все слились в одну и швырнули на порог Цзянов. Будь у неё силы, сражалась бы до последнего, но ци течёт вяло, неохотно — недавно пришлось израсходовать почти всё, иссушить себя до дна, чтобы спасти девчонку, покалеченную клиентом. Однако не только отсутствие ци держит в цветочном доме — редкий отвар, готовить который шесть лун и ещё половину. Когда она продаст его, можно больше не бояться бедности. Уйти из заклинательского мира, стать простым человеком. Дожить остаток жизни, не боясь удара в спину.       — Эта недостойная целительница не догадывается, глава Цзян.       Спина начинает ныть от неудобной позы. Почему он медлит? Шевелятся красные подвески на фонарях, из распахнутых на веранду дверей доносится мелодичный смех.       — Посмотри на меня.       Вэнь Цин выпрямляется. Медлит, прежде чем поднять взгляд. Его глаза — лёд, о который можно порезаться. Тонкие губы поджаты, брови сведены вместе. Злится? Раздражён? Вэнь Цин помнит его в Безночном городе. Помнит вспышки Цзыдяня и крики умирающих Вэней. Помнит дым от костров и запах жареной плоти. Ненависть давно стала частью Вэнь Цин, но ответной в глазах Цзян Чэна не находит.       — Подойди.       Ноги словно вырезаны из дерева — не гнутся. Она подходит, сжимая кулаки под длинными рукавами синего ханьфу из грубой ткани. Одежды Цзян Чэна шёлк и королевский пурпур. Золотая вышивка по вороту ханьфу, серебряный колокольчик на поясе. Меч прислонён к изголовью кровати. Близко: руку протяни — можно схватить.       От колючего взгляда мороз пробегает по коже. Вэнь Цин смотрит в лицо, слишком красивое, чтобы можно было долго смотреть. Мальчишка стал мужчиной, стал ещё опаснее, и она приложила к этому руку. Отрубить бы её по локоть.       — Я хочу тебя, — спокойно говорит Цзян Чэн.       — Эта недостойная целительница не сможет угодить изысканному вкусу главы Цзян, — суше, чем следовало, отвечает Вэнь Цин. Его бровь изгибается в дугу.       — Надо же, — он усмехается, — странные речи для простой целительницы. Разве для тебя не счастье получить мою милость?       — Эта не хочет разочаровывать главу Цзян. В доме полно прославленных пинькинь , есть даже четыре нюй-куй . Уверена, каждая из них почтёт за честь угодить главе Цзян.       — Глава Цзян отлично осведомлён о девушках этого дома, — раздражённо перебивает Цзян Чэн. Цзыдянь опасно вспыхивает, лиловая искра вылетает из него и впитывается в кожу. — Я хочу тебя. Или у тебя есть особые причины для отказа?       Он смотрит снова остро, и Вэнь Цин малодушно радуется, что ци слишком мало, чтобы разглядеть или почувствовать.       — Молчишь. — Новая усмешка кривит чётко очерченные губы. Цзян Чэн плавно садится, лишь сейчас Вэнь Цин замечает, в каком беспорядке его одежда и как расфокусирован взгляд. Заклинатель его уровня должен был выпить немало для такого состояния. Выпад, и она оказывается у него на коленях, крепко прижатая к груди широкой ладонью. Цзыдянь печёт кожу сквозь ткань на спине — в отличие от хозяина наверняка узнал. Носом Цзян Чэн утыкается в шею ниже роста волос, шумно вдыхает, бормочет: — Ты даже пахнешь также. Цветущим полем.       Вэнь Цин упирается ладонями в твёрдую грудь, чувствует, как быстро и тяжело бьётся его сердце. Шея близко, если достать шпильку, можно воткнуть в сонную артерию. Никакая ци не спасёт от подобной раны. Будь в рукаве хоть пара игл, Вэнь Цин обездвижила бы его…       — Твои губы, — шепчет Цзян Чэн, скользя приоткрытым ртом по подбородку. — Ты их не красишь.       Он прижимает к себе сильнее, между тел не остаётся и зазора. Жарко дышит, смотрит в глаза. Под маской Вэнь Цин жарко, жар распространяется по телу с быстротой лесного пожара. Можно убить сотней способов, но ни один сейчас не доступен. Цзян Чэн опускает взгляд, притягивает за затылок и влажно целует. Глубоко, яростно, так, словно желает съесть. Дрогнув всем телом, Вэнь Цин отвечает. Не так, как должна отвечать покорная девушка — с жадностью, граничащей с жестокостью. Языки сцепляются, пытаются поймать, удержать и всосать с силой.       Цзян Чэн гладит рёбра, мнёт грудь, терзает губы, шумно дыша носом. Развязывает пояс и стаскивает ханьфу, верхнее и нижнее, с плеча. Мокро целует, цепляет зубами шею. Обеими руками Вэнь Цин притягивает его голову к себе, смирившись. Позволяя себе короткий миг наслаждения от грубых мужских прикосновений. Ханьфу распахивается под нетерпеливыми движениями. Пальцы шарят по коже, мнут, оставляя бледные полосы. Уложив на спину, Цзян Чэн нависает сверху, жжёт горячим взглядом — под ним внутри печёт, внизу живота копится тяжесть. Вэнь Цин лежит, запрокинув руки над головой, дышит часто, прерывисто. Напряжённые соски дерзко торчат, выдавая с головой: в комнате жарко. Хищно улыбнувшись, Цзян Чэн прикусывает один. Ощутимо, на грани боли. Короткий вскрик вызван не ею — неожиданностью.       Указательный и средний пальцы ложатся на нижнюю губу, мажут по языку, толкаются в рот. Вэнь Цин посасывает их, прикрыв глаза, вбирая на две фаланги. Ведёт языком по кончикам, пошло, грязно. Цзян Чэн издаёт звук, схожий с довольным мычанием, убирает пальцы и приникает к губам, вновь глубоко целуя.       Гладит лобок, едва касается внутренней стороны бедра, и ноги Вэнь Цин расходятся в стороны сами собой. Она нетерпеливо приподнимает таз, но Цзян Чэн продолжает целовать и мучительно медленно гладить, заставляя изнывать от нарастающего нетерпения. Золотая вышивка оставляет на нежной коже груди мелкие царапины, когда Цзян Чэн обнимает одной рукой, одновременно вводит два пальца внутрь, разводя влажные складки в стороны. Водит ими неторопливо, и тело издаёт тихие хлюпающие звуки.       Ладони Вэнь Цин опускаются на его широкие плечи, впиваются в драгоценный шёлк, словно пытаются разорвать. На Цзян Чэне слишком много одежды, необходимость почувствовать жар его кожи на своей пульсирует в висках. Со звоном падает на пол колокольчик, соскользнув с развязанного пояса. Вэнь Цин распахивает ханьфу Цзян Чэна, раскрытыми ладонями гладит обнажённую грудь, чувствует быстрый стук чужого сердца.       Его пальцы в ней по-прежнему слишком медлительны, дразнят, постепенно доводя до исступления. Вэнь Цин ловит его язык, обхватывает зубами, смотрит в потемневший, мутный лёд его глаз. Цзян Чэн садится на коленях между её ног, снимает ханьфу, швыряет на пол, оставаясь в одних штанах. Они отчётливо топорщатся, грудь тяжело поднимается. Вэнь Цин не отрывает от него глаз, скользит по гладкому загорелому телу, по длинному тонкому шраму, что рассёк грудную клетку напополам.       — Плевать на твои увечья, — отрывисто говорит Цзян Чэн и тянется к полумаске. Вэнь Цин едва успевает перехватить запястье, отвести в сторону.       — Нет, — шепчет, ловя его взгляд, — прошу, не надо.       Сейчас она не хочет выяснять отношения, хочет отдаться без лишних упрёков совести, успокоив её мнимой тайной.       — Ты умеешь заинтересовать.       От его улыбки перехватывает сердце — не нежная: дикая, первобытная, как и огонь в глазах.       — Уже не боишься, что разочаруешь?       — Глава Цзян… — Раздражение прорывается в голосе. Нашёл о чём, а главное, когда спрашивать. Будто того, что она лежит перед ним обнажённая, с широко раздвинутыми ногами, истекая соками вожделения, ему мало.       — Что? — Ладонь опускается на шею, ведёт по хрящикам, зубы оттягивают её нижнюю губу. — Что, целительница, слова закончились?       Вэнь Цин нетерпеливо рычит, тянет повязки на его штанах, но Цзян Чэн сцепляет её запястья над головой, прижимая к кровати. Нога скользит по шёлку простыней, свешивается с кровати.       — Оказывается, ты нетерпеливая. — Цзян Чэн мутным взглядом блуждает по её лицу, по простой белой маске. Вэнь Цин прижимается к его паху, трётся, закинув ногу за спину. Кожа на его груди — кипяток, он ошпаривает, сжигая плоть, тянет в солнечном сплетении. Цзян Чэн тяжёлый, лежит на ней всем своим весом, даже не пытаясь равномерно его распределить. Толкается сквозь штаны в её лобок, упирается головкой в яростно пульсирующий комок нервов. Вэнь Цин ахает, трётся сильнее, сама находит его губы.       Пальцы начинают неметь — он слишком сильно сжимает запястья, но вовремя замечает. Отпускает, ведя ладонями по предплечьям, гибко извивается на ней, доводя до предела движениями бёдер.       — У тебя ведь давно никого не было, я прав? — грохочет рваным дыханием на ухо вопрос. — Ты хочешь, чтобы тебя взяли грубо, быстро, да, целительница? Истосковалась по корню ян?       Вэнь Цин дёргается, пытаясь вырваться — слова хлещут наотмашь отрезвляющей оплеухой. Но Цзян Чэн, будто лишь этого ждал, обнимает одной рукой, а второй помогает себе, приставляя гладкую, влажную головку к входу. Когда успел стащить штаны, Вэнь Цин не заметила. Протяжно всхлипнув, она принимает его, позволяя натягивать на себя. Цзян Чэн пропускает руку под колено свесившейся с кровати ноги, поднимает, входя глубже.       Берёт быстро, рвано, неистово, не давая перевести дыхание, вынуждает захлёбываться в стонах, которые рвутся из груди без желания Вэнь Цин. Она цепляется за его плечи, смотрит на напряжённое лицо: зубы крепко стиснуты, желваки гуляют под кожей, брови сведены. Он ускоряется, заставляя их тела звонко хлопать, а у Вэнь Цин в голове одно — не останавливайся! Только не сейчас, когда вот-вот, почти, совсем чуть-чуть, и наслаждение заставит вылететь из тела и забыть обо всём.       — Прошу… — всхлипывает она, задыхаясь. Он не слышит: громко дышит, распахивает рот и запрокидывает голову назад. Горячая струя семени плещет прямо в её нутро, вытекает на простыню с каждым новым движением его бёдер. Вэнь Цин готова зарычать от разочарования, но Цзян Чэн не спешит выходить. Толкается плавно, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба. Они оба вспотели, скомкавшиеся простыни липнут к коже. Размеренные движения после яростной скачки заставляют трепетать каждый нерв внутри. Мягко покачиваясь, Вэнь Цин слабо постанывает, разжимая пальцы — всё это время держалась за него, стараясь стать ближе.       Вытянувшись на руках, Цзян Чэн смотрит на неё, дует на мокрое, красное лицо — из-под маски стекают капли. Он внутри, и она не может понять, насколько возбуждён — слишком влажно, скольжение плавное, почти нежное.       — Тебе мало, целительница, — замечает, склонив голову набок. Из идеальной причёски не выбилось ни волоска. Её — давно распустилась, волосы разметались по подушке.       Цзян Чэн останавливается, плавно выскальзывает, ложится на спину. Вэнь Цин мрачно смотрит в потолок, думая, что даже тут не смогла победить. Проиграла и разбита в пух и прах. Она восстанавливает дыхание, садится и поднимает с пола нижнее ханьфу.       — Далеко собралась? — он поворачивает голову на бок, оставаясь неподвижным.       — Этой пора возвращаться к работе.       — Ночью? — Цзян Чэн привстаёт на локте, смотрит, как она одевается, дрожащими руками попадая в рукава. Тело ноет, требуя удовлетворения, между ног мокро, его семя стекает по бедру и капает на пол. — Может, не такая уж ты и целительница?       — Эта просит разрешения уйти. — Вэнь Цин не надевает верхнее ханьфу — оденется, когда уйдёт. Дышать становится слишком сложно, в глазах собираются слёзы вместе с осознанием того, что только что произошло на этой кровати, где так спокойно, ничуть не стыдясь наготы, лежит Цзян Чэн.       — Ты осталась недовольна, — он садится, хмурится. — Возвращайся в кровать.       Вэнь Цин не отвечает. Стискивает крепче плотный ханьфу, перекинутый через локоть, смотрит не на Цзян Чэна — в стену.       — Главе Цзян нет нужды заботиться об удовольствии ничтожной целительницы. — Она пыталась сдержаться, но голос всё равно сочится сарказмом. Губы Цзян Чэна дёргаются, на скулах проступают алые пятна — предвестники гнева.       — Вернись в постель, я не разрешал уходить.       — Вы не покупали меня на ночь, — она дерзко смотрит прямо в глаза, понимая — перегибает. Но отступать не собирается, буравит взглядом. Он коротко, зло выдыхает, бросает:       — Иди.       Вэнь Цин не надо упрашивать — она срывается с места, старается не хлопнуть дверью. Во внутреннем дворе, где стоит павильон, шумно и весело. На открытых верандах нюй-куй развлекают гостей, играя на пипах, звонко смеясь. Пиньпинь в центре танцуют, и крылья их цветных ханьфу взмывают в ночной воздух. Трепещат красные фонарики на ветру.       Здесь никого не удивить растрёпанной женщиной в нижних одеждах. Никто не обращает внимания на Вэнь Цин, а она, набросив верхний ханьфу и небрежно повязав пояс, обходит двор, прячась в тенях павильонов. Из многих доносятся звуки, от которых полыхает кожа — слишком ярко Вэнь Цин помнит, как издавала подобные, позволяя Цзян Чэну себя брать. Отдаваясь ему с жадностью, которой сама от себя не ожидала.       Она проскальзывает в купальни — сейчас здесь пусто, девушки придут под утро. Погружается в прохладную воду по подбородок, яростно трёт себя мягкой тканью, заранее зная — прикосновений Цзян Чэна не смыть.       Голова начинает болеть, в глазах печёт. Надо уходить из Юньмэня, но жаль снадобья, которое настаивается в целительских покоях. До слёз жалко, и те текут по щекам, капая на грудь. Вэнь Цин зло стирает их. Бояться нечего, Цзян Чэн больше не пожелает дерзкую целительницу, посмевшую отказать и нагрубить. Хорошо ещё, если завтра не пришлёт воинов её казнить. Хотя раз сам не тронул, едва ли так поступит. Скорее всего просто забудет эту ночь и жалкую девицу под маской.       — Госпожа целительница, госпожа целительница!       Голос майко с трудом проникает сквозь тяжёлый мутный сон. Вэнь Цин отрывает от подушки голову, трёт глаза.       — Госпожа целительница, вас зовёт госпожа Мин. Срочно.       О, Вэнь Цин много чего хочет ей высказать. Например за то, что отдала её Цзян Чэну, а ведь у них с самого начала был уговор — только лечение. Вэнь Цин не собиралась продавать свою весну в «Ветви цветущей сливы». Быстро собравшись, она идёт через опустевший двор, где служанки убирают остатки вчерашнего праздника, чтобы к вечеру цветочный дом вновь распахнул двери гостям.       Павильон госпожи Мин стоит в отдалении. Некогда прославленная нюй-куй, теперь она может позволить себе жить свободно — покровители, готовые платить за её ум и красоту, никогда не переводятся. Но подпускает к себе госпожа Мин лишь одного — императорского чиновника, что живёт в Юньмэне. Она встречает на веранде, выходящей на закрытый сад. Дожидается, пока Вэнь Цин сядет за стол, наливает ей чай, придерживая рукав. И лишь когда Вэнь Цин берёт в руки пиалу, опускает рядом с чайником богато расшитый золотом пурпурный мешочек. Внутри звенят монеты, но даже мешочек стоит немалых денег.       — Глава клана Цзян оставил это для тебя, — говорит она с лёгкой насмешкой на красиво изогнутых губах. — Свою долю я уже взяла.       — Этого больше не повторится. — Вэнь Цин жестко смотрит в синие глаза, подкрашенные чёрной тушью в уголках. — Я не пиньпинь.       — Жаль. Знала бы ты, сколько желающих на твою загадочную красоту, — притворно вздыхает госпожа Мин, расправляя рукава голубого ханьфу, расшитого белыми лотосами. Лотосов вокруг полно, но в «Ветви» — ни одного, лишь на кимоно хозяйки цветочного дома.       Вэнь Цин молчит. Отдав должное чаю, смотрит на мешочек. Сколько там? Судя по звону — немало. Столько за ночь может заработать лучшая нюй-куй, и явно не раздвигая ноги. Вэнь Цин чувствует себя замаранной, хотя давно бы пора привыкнуть к тому, что живёшь на самом дне, при всём внешнем благополучии.       — Я много раз отказывала желающим купить твою весну, — говорит госпожа Мин, глядя в сад. — И я ценю то, что ты делаешь для девушек. Но… — она смотрит на Вэнь Цин, — ты должна понять, что в Юньмэн Цзян всё принадлежит Цзянам. И слово главы — единственный закон. Раз он пожелал тебя, я не могла отказать. Впрочем, — она многозначительно улыбается, глядя на мешочек, — ты тоже не отказала. И, видимо, постаралась как следует.       Она не старалась. Вообще ничего не сделала, лишь позволила взять себя, как дешёвую инцзи , которую берут, чтобы сбросить напряжение.       — Ты не принадлежишь моему дому и вольна уйти, если пожелаешь. Но я помню, что наш уговор — ещё шесть лун. Надеюсь, ты не станешь его нарушать. Найти целительницу, подобную тебе, большая редкость. Я бы хотела, чтобы ты задержалась даже когда срок подойдёт к концу.       — Нет, — быстро отвечает Вэнь Цин. — Я уйду, когда сойдёт снег, — добавляет мягче.       — Глава Цзян был груб? — Госпожа Мин склоняет голову набок, проницательно смотрит. Вэнь Цин душно краснеет, качает головой. Он не был груб, он был таким, каким ей было необходимо. Тело на самом деле истосковалось по мужским рукам и силе, с которой прижимают к кровати.       — Если так, то сожалею. Порой он бывает крайне несдержан, если приходит в дурном настроении. В последний раз он появлялся здесь до твоего появления.       — Глава Цзян редкий гость, — с видимым облегчением отвечает Вэнь Цин. Если он появляется здесь раз в несколько месяцев, можно не опасаться новой встречи.       Новости в доме разносятся быстрее, чем водопад обрушивается с горы. Вскоре все знают — она провела время с главой Цзян. Вэнь Цин не трогают чужая зависть и слухи. Она спокойна настолько, насколько это возможно после того, как он касался её. В город не выходит, продолжает лечить, и чем больше проходит времени, тем медленнее бьётся сердце — первые вечера оно буквально сходило с ума от страха. Спокойствие рассыпается в прах спустя восемь дней. Когда на пороге целительских покоев появляется майко и восторженно, торжественно говорит:       — Госпожа целительница, вас требует к себе глава Цзян. Он ждёт в пурпурном павильоне.       Ступка выпадает из ослабевших рук и с грохотом катится по столу, упираясь в пиалу из толстого фарфора. Вэнь Цин смотрит на пальцы, покрытые соком цикория, — они дрожат. На этот раз он не застанет врасплох. А она найдёт слова, чтобы дать отпор. И переодеваться ради него не станет, как и умаслять кожу душистыми маслами и белить рисовой пудрой лицо. Поправив шпильку, Вэнь Цин выходит в освещённый двор под оглушительный грохот сердца.