6. Серая дымка

                    Цзян Чэн возвращается в притихшую Пристань совершенно спокойным. А внутри так много всего, что хочется кричать. Горло до сих пор саднит от непрерывных спазмов, голос наверняка охрип — лучше молчать. В груди печёт, хочется постоянно тереть её, только Цзян Чэн уже знает — не поможет и не пройдёт. Ханьфу испачкался по подолу, на коленях остались тёмные следы от травы. Первым делом Цзян Чэн избавляется от него: с остервенением дёргает пояс, швыряет в угол спальни. Сбрасывает сапоги, и те летят в другой угол. Хочется найти в себе злость, но там, внутри, сплошное отчаяние и нелепая, недостойная обида. Бросила. Вот так просто бросила под ноги всё, что он у её ног сложил. Включая его сердце. Может, поэтому оно так болит — Вэнь Цин прошлась по нему ногами и раздробила на сотню осколков.       Собираются сумерки. Пятнают чернильными кляксами пол. Никто не заходит зажечь свет — боятся. Хотя Цзян Чэн не произнёс ни слова с тех пор, как вернулся, они отлично чувствуют его настроение. Сегодня он себе его позволит. Только сегодня. А потом будет помнить Вэнь Цин на рассвете. Шелковистую кожу и тени ресниц на скулах. Будет помнить её улыбку и наклон головы. Искры в глазах, язвительный язык и сладкие губы. Будет помнить. Потом. Сейчас он почти её ненавидит.       Вэнь. Угораздило же его! Позволил то, о чём даже себе признаваться стыдно. Хорош глава Ордена! Мальчишка, влюблённый в жену хозяина, и тот благоразумней. Вэням нельзя доверять, они предадут, лишат всего, сделают пустым изнутри — уж ему ли не знать?!       Чашка с грохотом разбивается о стену. Это единственная слабость, что он может себе позволить: мало ли, от чего гневается глава Цзян. Он тяжело поднимается, ведёт шеей, подходит к двери и каркающим голосом приказывает принести вина. Спальня заполняется светом, трепещут огоньки свечей, от воды тянет прохладой. Цзян Чэн снимает свою заколку, смотрит на неё задумчиво, водит кончиками пальцев по аметистам и выщербленному речному жемчугу.       Он поставил всё и проиграл, а проигрывать всегда больно. Его одержимость зашла слишком далеко, хорошо, что у Вэнь Цин первой хватило ума всё прекратить. Не уйди она, кем бы он стал в конце концов? Влюблённым слабаком? Цзян Чэн фыркает, берёт кувшин и выходит на террасу. Нагретые за день доски приятно пружинят под босыми ногами. Тонкий, едва заметный серп луны ярко горит прямо перед глазами. Вино расслабляет мышцы, но голова только полнится мыслями, и те пульсируют в висках.       Ушла. Пусть ушла, но как теперь понять, что между ними было притворством, а что — реальностью? Когда она на самом деле принадлежала ему, а когда лишь следовала его прихоти? Неужели… всегда? Каким жалким, наверное, он выглядел перед ней! И эта гуева диадема… Новый глоток даётся непросто — горло снова сжимается. В глазах печёт, и Цзян Чэн задирает голову к усыпанному звёздами небу. Судорожно выдыхает, допивает вино. Жалкий. Кувшин улетает в озеро, исчезает с тихим плеском в серебристой глубине.       Хватит. На этот раз он окончательно признал поражение, жизнь продолжается.       Весь следующий день Цзян Чэн гоняет адептов на тренировке. Стрельба из лука, битва на мечах, заклинания — он везде. Показывает, кричит, срывая голос, не замечает чужой усталости. Отмахивается от измученных стонов, рычит:       — А на войне вы тоже будете ныть, что устали, гуевы дети?! Может, попросите нечисть дать передышку?! Духовная сила иссякла? Медитируйте больше, вместо того, чтобы ночами пить вино и тискать девок!       — Глава Цзян, — тихо говорит Люй Мингли ближе к вечеру, когда адепты начинают валиться на землю. Кого-то тошнит. — Праздник, что устроили наложницы… Вы хотели пойти.       У Цзян Чэна дёргается щека. Пальцы сжимаются на рукояти Саньду до алебастровой белизны. Он стискивает зубы, желваки проходятся под кожей.       — Да, — отвечает наконец. Добавляет громче: — На сегодня все свободны!       Со вздохом облегчения последние адепты, что стояли на ногах, падают. Цзян Чэн презрительно кривится — слабаки. В самом бурлит сила, от ци воздух дрожит и вибрирует. Смыв пот и пыль и сменив одежды, Цзян Чэн идёт на женскую половину, но не может удержаться и не закатить глаза перед входом. Наложницы вскакивают, гнут спины в поклонах, лепечут о том, какое счастье — видеть его. Но каждое слово проходит сквозь, когда он садится, подгибает под себя ногу и тянется к кувшину. Дин Сян моментально наполняет его. Сун Тинг берёт в руки пипу, служанки в нарядных ханьфу выходят в центр зала.       Цзян Чэну пусто, вино наполняет эту пустоту слишком медленно. Взлетают разноцветными крыльями рукава танцовщиц, Сун Тинг сидит слишком близко, горячо дышит в шею. Дин Сян ненавязчиво касается колена, когда спрашивает: надо ли подлить вина? Надо. Ему хочется, чтобы наконец стало тихо, но вместо этого сердце грохочет, а хмель нашёптывает горькие слова. Взгляд тяжелеет, пальцы нервно барабанят по столу.       — Господину нравится праздник? — В голосе Сун Тинг новые нотки. Прежде никогда не говорила так вольно и… игриво? Цзян Чэн смотрит на неё, впервые прямо за весь вечер. Нарядная, как кукла. Красивая. И что ему теперь всю жизнь страдать по той, что сочла недостойным? Благородная дева Вэнь... Конечно, что ей какой-то там глава Ордена Цзян, когда она могла получить от этого мира всё? Когда имела всё, что только пожелает. Как низко она пала, раз позволила ему взять себя в их самый первый раз. Пусть побирается по дорогам Поднебесной, раз не захотела снова стать госпожой. Пусть сдохнет где-нибудь в канаве, вспоминая о милости, которой он хотел её одарить. Пусть жалеет, пусть приползёт на коленях, умоляя взять обратно… Долгожданная ярость вихрится в крови, глаза мрачно сверкают. Тонко улыбнувшись, Цзян Чэн говорит:       — Иди к себе, Сун Тинг.       — Мой господин? — Она выпрямляется. В глазах обида, но она быстро сменяется радостью от короткого:       — Я скоро приду к тебе.       Есть женщины, которые никогда не откажут. Счастливы будут, если просто в их сторону посмотрит.       — Праздник хороший, Дин Сян. Вы отлично постарались. Может, стоит устраивать такие чаще. — Он поворачивается к Дин Сян, которая пытается за улыбкой скрыть боль и разочарование. Ему вдруг становится её жаль. Но ненадолго. Не хватало ещё лезть в разборки между наложницами. Подцепив подбородок двумя пальцами, Цзян Чэн склоняется к ней:       — Ты бы хотела, чтобы эта ночь принадлежала тебе, так?       Дин Сян слабо краснеет, но находит в себе силы ответить:       — На всё воля моего господина.       — Я спрашиваю о том, чего хочешь ты, — раздражённо бросает Цзян Чэн, выпрямляясь. — Чего хочешь ты, Дин Сян?       — Служить моему господину. — Она улыбается, накрывает его ладонь. — Делать всё, чтобы вам было хорошо.       Покорность — единственное, что они могут дать. Но видимо большего он не достоин.       — Ты много готовилась к празднику и устала. Иди отдыхать.       Он поднимается, одаривает холодным взглядом служанок и стремительно выходит. Выпитое ударяет в голову, но походка остаётся твёрдой. Когда двери спальни Сун Тинг тихо закрываются за спиной, его всё-таки ведёт: дым от благовоний стелется под потолком.       — Мой господин, — мягко улыбается Сун Тинг. — Вы пришли.       — Говорил же, что приду.       Движения путаные, рваные. Он пытается развязать пояс, но пальцы онемели. Сун Тинг подходит, накрывает его ладони своими, осторожно помогает. От её тела исходит слабый аромат розового масла, слишком тяжелый и совершенно ей не подходит.       — Распусти волосы, — говорит Цзян Чэн, снимая ханьфу. — И погаси везде свет.       В его жизни достаточно тех, кто будет исполнять любой приказ с радостью, не из необходимости. Взаимность не обязательна, достаточно отклика, тепла, податливого тела под ним. В темноте проще заставить себя в это поверить. И когда Сун Тинг сдавленно стонет, принимая его, гнев и боль выплёскиваются жарким, требовательным шепотом:       — Скажи, что ты моя! Скажи, что моя!       — Ваша, мой господин. — Сун Тинг обвивает руками шею, а её слова обжигают горло полынной горечью. Мягкая. Податливая. Покорная. Каждое движение бёдер, каждый её выдох и несдержанный стон наполняют злостью. Не та, не та, не та. Всё, чего он достоин — фальшивые улыбки и заученные фразы. Цзян Чэн стискивает её плечи, мнёт груди и не получает ни одного упрёка. Сун Тинг не царапается, не кусается, не отдаётся с яростью — просто терпит. Хотя её тело откликается, сочится влагой, сжимает изнутри, принимая, она скована правилами, вбитыми с детства.       — Мой господин!.. — Она вскрикивает удивлённо, дрожит, часто глотая воздух, будто не верит, что может быть так хорошо. Цзян Чэн садится, обхватывает ноги под коленями и начинается быстро двигаться, желая завершить всё скорее. Нет, он ошибался, обманывать себя бессмысленно — это не то, не так и не с той. Так больно, что ещё немного — и он наконец перестанет чувствовать навсегда. С коротким стоном Цзян Чэн изливается в неё, шумно выдыхает. Свешивает ноги с кровати, тяжело облокачивается о колени.       — Мой господин, — Сун Тинг садится за спиной, гладит влажное от пота плечо. — Вы останетесь?       Он вздрагивает, будто успел забыть, что она здесь. Просто выпал на несколько мгновений, захлебнулся в горечи.       — Нет, — отвечает, поднимаясь. Света от луны достаточно, чтобы найти свои вещи и одеться.       — Я сделала что-то не так? — Она тянется за ним, подходит, на ходу запахивая ханьфу на груди.       — Всё так. — Цзян Чэн тяжело вздыхает: почему всё так сложно? Отвечает спокойно: — Ты устала. Я тоже. Спи.                     Время перестало существовать. Цзян Чэн заблудился в нём, как в ядовитом тумане, что стекает с горы Луаньцзян. Дни похож один на другой, дела и заботы в них перемежаются всплесками отчаяния, которые приходится давить в себе, запирать на сотню замков. Но иногда они прорываются в ночах за несколькими кувшинами вина и растущим безумием. Бросить всё и броситься за ней? Наплевать на гордость, приказать перерыть всю Поднебесную, но вернуть? Чтобы что? Привязать насильно?       В начале осени в Пристань Лотоса прибывает глава Ордена Цзинь. Цзян Чэн встречает его у ворот. Фыркает, когда появляется три десятка заклинателей в золоте. Солнце отражается от их одежд, и кажется, что в небе плывут звёзды.       — Дядя! — Цзинь Лин первым спрыгивает с меча, и тот ныряет в ножны, едва поспев за хозяином.       — Где твои манеры? — вместо приветствия кривится Цзян Чэн. — Скоро шестнадцать, а дури меньше не стало.       — Прости. — Цзинь Лин склоняет голову, но тут же поднимает глаза и хитро говорит: — Я тоже скучал по тебе.       — И волосы растрепались, пока летел. А это что? Новая заколка? Ты юная красавица, или глава Ордена? — продолжает выговаривать Цзян Чэн, больше по привычке, чем от желания отсчитать. Цзинь Лин возмужал и уже входит в пятёрку самых красивых заклинателей. Спеси ему это только прибавило.       Они неторопливо идут к дворцу, свита Цзинь Лина смешалась с людьми Цзян Чэна. Искоса поглядывая на племянника, Цзян Чэн признаёт, что тот держится с достоинством. Даже чрезмерным — это выглядело бы уместно среди взрослых глав кланов, но пока Цзинь Лину не хватает мудрости во взгляде. В его возрасте Цзян Чэн выглядел иначе, но он ни за что не пожелал бы Цзинь Лину приобретать мудрость подобным путём…                     — Как дела в Ланьлин Цзинь? Советники не достают?       — Они всегда достают. — Цзинь Лин усмехается, точно повторив усмешку дяди.       Почти не прислушиваясь к разговору, Люй Мингли идёт в двух шагах позади, облегчённо думает, что Цзинь Лин сможет разогнать тучи на лице Цзян Чэна. Он переживает, это видно лишь Люй Мингли, и то по одной причине — стал свидетелем того, что не предназначено для чужих глаз. В Пристани Лотоса после исчезновения целительницы стало спокойнее. Цзян Чэн даже начал чаще посещать наложниц, и совсем недавно одна из них наконец понесла. Люй Мингли отлично помнит, как принял эту новость Цзян Чэн. Точнее, помнит, что никак. Только кивнул наложнице Сун, сказал:       — Хорошо. Я рад, что ты подаришь мне наследника.       Впрочем, праздник всё же устроил, да такой пышный, что весь Юньмэн слышал. Но Люй Мингли готов был поклясться, что Цзян Чэн обрадовался не ребёнку, а тому, что не придётся и дальше проявлять интерес к своим женщинам.       Глава Цзян пьёт нечасто, но всякий раз, замечая его фигуру на террасе или пристани глубокой ночью, хочется оказаться как можно дальше. Совсем как тогда, в лесу...       Цзинь Лин определённо отвлечёт главу Цзян — так думает Люй Мингли, пока не слышит:       — А ещё я хочу, чтобы ты отвёл меня в цветочный дом.       Сердце леденеет. Цзян Чэн резко останавливается, шипит дрожащим от эмоций голосом:       — Что ты сказал?       — Я уже достаточно взрослый, чтобы наконец познать женские ласки. — Цзинь Лин закладывает руки за спиной. По росту он почти сравнялся с Цзян Чэном и сейчас дерзко смотрит ему в глаза. — Только не говори, что ты туда не ходишь. Я знаю, что это не так.       — Откуда? — сухо спрашивает Цзян Чэн. Уже полностью взял себя в руки, только слабые, едва заметные искры пробегают по Цзыдяню.       — Слышал. — Цзинь Лин вскидывает подбородок. И испуганно вздрагивает, когда Цзян Чэн резко хватает за грудки и встряхивает.       — Слышал что?       — Что ты навещаешь цветочный дом. Дядя, я всё понимаю! Говорят, от некоторых нюй-куй даже прославленные заклинатели теряют голову. Ходит история про заклинателя из Гусу Лань, который…       — Не верь слухам, — отрезает Цзян Чэн, отпуская племянника.       — Значит, в бордель мы не пойдём, — вздыхает Цзинь Лин удручённо.       — Ты прилетел ко мне только за этим? — Цзян Чэн насмешливо вскидывает бровь. — Ладно, сегодня схожу с тобой. Но впредь не таскай меня по подобным местам, ходи сам.       К удивлению Люй Мингли, Цзян Чэн выбирает «Ветвь цветущей сливы». Хотя может удивляться как раз нечему. В свите главы Цзян только он, Цзинь Лин берёт с собой пару молодых заклинателей из своего клана. И пока они с интересом осматриваются и смущённо краснеют от весёлых девушек, окруживших их, Цзян Чэн мрачно пьёт. Они сидят в открытой беседке. Внутренний двор, который Люй Мингли запомнил пустым и тихим, переливается всеми цветами радуги — в центре танцовщицы взмахивают веерами, рядом играют музыканты, дальше актёры разыгрывают сцены из жизни небожителей.       — Глава Цзян, я ждала вас. — Красивая девушка с глубокими тёмно-синими глазами, подведёнными чёрной тушью, кладёт руку ему на плечо. — Думала, вы совсем обо мне забыли.       Люй Мингли хмурится — слишком фривольно ведёт себя эта пинькинь. Цзян Чэн явно разделяет его недовольство: смахивает руку, цедит, что хочет пройтись, и выходит из беседки.       — Дядя сегодня не в настроении, — говорит Цзинь Лин и притягивает девушку за талию к себе. Что-что, а любовь к женщинам у него явно от деда: Цзинь Гуаньшань ни одного хорошенького личика не пропускал. — Он что, часто к тебе приходил? — прорывается-таки любопытство.       — О, да, молодой господин. Глава Цзян всегда выбирал меня, когда навещал наш дом, — воркует пиньпинь, кончиками пальцев чертя узоры по золотой вышивке.       — Ким Лянь, не врала бы, — звонко смеётся девушка под другим боком Цзинь Лина. — Не к тебе он ходил, а к нашей целительнице.       Лицо Ким Лянь на миг вытягивается, но вот ярко накрашенные губы складываются в приторную улыбку.       — В любом случае, она ушла, а глава Цзян снова здесь.       — Я тоже глава Ордена, — сообщает Цзинь Лин и принимает вино из рук Ким Лянь.       — Правда? А я смотрю: такой молодой и красивый господин заклинатель наверняка занимает почётное место в вашем мире.       Люй Мингли не хочет смотреть, как Цзинь Лин использует знаменитые чары клана Цзинь. Девушку он выберет себе позже, а пока выходит в тёмный сад глотнуть свежего воздуха — голова гудит от запаха благовоний, еды и духов. Луна сейчас полная, заливает сад светом — и фонарей не надо. Ноги сами ведут вглубь, дальше от криков и суеты. Возможно, глава Цзян уже ушёл с какой-нибудь пинькинь, всё-таки они сюда развлекаться пришли. Но нет. Люй Мингли ругается про себя: опять увидел то, что не должен был. Цзян Чэн стоит у отдалённого павильона, одной рукой обнимает балку, что подпирает крышу. Уткнулся в неё лбом и не двигается.       Диадема, надёжно спрятанная в цинькуне, вдруг становится слишком тяжёлой. Люй Мингли до сих пор не вернул её Цзян Чэну: попросту не знает, как это сделать. Сейчас хочется выбросить её и забыть обо всём. Или на свой страх и риск попытаться найти ту женщину и уговорить вернуться в Юньмэн.       Проходит месяц, лотосы на озёрах тускнеют и начинают опадать. Урожай давно собран, вода потемнела и отражает серое небо. Постоянно идёт дождь. Погода под стать скверному настроению Цзян Чэна, только Сун Тинг раздувается от довольства и ходит так, будто уже на последнем месяце беременности. Ей отвели покои лучше и больше, чем прежние, теперь она смотрит на всех свысока, будто уже стала госпожой. Люй Мингли не может объяснить, чем ему так не нравится наложница. А Цзян Чэну всё равно.       В один из особенно тоскливых и унылых дней в воротах Пристани Лотоса появляется пара, на которую смотрят настороженно, но пропускают. Узнав в одном из путников Вэй Усяня, Люй Мингли первым делом идёт доложить Цзян Чэну.       — Кто? — он хмурится, отрываясь от длинного свитка. Сумрак разгоняет несколько свечей — хотя на улице ещё светло, во дворце уже вечер.       — Вэй Усянь и какая-то женщина, глава Цзян.       — Неужели он решил пришить рукав обратно , — бормочет Цзян Чэн, поднимаясь. Успевает сделать несколько шагов, когда Вэй Усянь входит в кабинет.       — Ждать, когда тебя позовут, ты так и не научился, — холодно говорит Цзян Чэн.       — С тебя станется продержать меня на пороге до следующей ночи, — весело отвечает Вэй Усянь. — Кстати, я привёз Улыбку императора, так что можешь считать это платой за моё пребывание в Пристани Лотоса.       — Тебе нет нужды платить, тебя здесь никто не ждёт.       — А-Чэн, ты слишком плохо пытаешься скрыть свою радость. — Вэй Усянь улыбается, склоняет голову набок и с интересом его разглядывает. — К тому же, со мной не только вино. Угадай, кого я встретил в Гусу?       — Надеюсь, не пару магических животных, ты же не за помощью пришёл? В Гусу Лань достаточно своих заклинателей.       — Нет, я встретил ту, что спасла нам жизнь. Тебе так вообще дважды. — Вэй Усянь делает шаг в сторону, и невысокая фигура в плаще выходит на свет. Люй Мингли пытается рассмотреть её лицо, но оно скрыто под капюшоном.       — Не стой столбом, не делай вид, что не понимаешь, — продолжает веселиться Вэй Усянь. Он выглядит так, словно предвкушает реакцию на долгожданный и драгоценный подарок. — Ну же, А-Цин, хватит прятаться.       Капюшон падает на плечи, и Люй Мингли отчётливо слышит, как рвано выдыхает Цзян Чэн. Он побледнел, делает едва заметное движение, словно хотел шагнуть навстречу, но сдержался.       — Дева Вэнь, — говорит Цзян Чэн хрипло. Складывает руки перед собой и почтительно кланяется. — Орден Цзян благодарит вас за помощь.       — Глава Цзян, — произносит она, отвечая на поклон. При звуке её голоса Люй Мингли вздрагивает и пристально всматривается в лицо. Глаза, опушённые густыми ресницами, тонкие брови и изящной формы нос, узкий подбородок и красивые губы. Люй Мингли косится на Цзян Чэна, но тот молчит, только руки крепко сжаты в кулаки за спиной.       — Чем обязан вашему визиту, дева Вэнь? — Он говорит холодно, с лёгкой издевкой. Вэй Усянь удивлённо поднимает брови, на лице девы Вэнь и мускул не дрогнул. — Вы пришли за наградой за помощь? В Юньмэн Цзян сейчас достаточно средств, чтобы отблагодарить вас как следует.       — А-Чэн, ну какая плата, — немного нервно смеётся Вэй Усянь. — Я уговорил её прийти, потому что хотел показать Пристань Лотоса.       — Не знал, что к нам ходят паломники. К тому же, — Цзян Чэн усмехается, — осень — не лучшее время для того, чтобы показать Пристань Лотоса во всей красе. Вам следовало любоваться летом, дева Вэнь.       — Вы правы, глава Цзян, жаль, что летом я этого не знала.       — Вот как? В таком случае мне тоже жаль.       Они молчат, меряя друг друга взглядами. Вэй Усянь снова смеётся:       — Так теперь встречают гостей в Пристани? Может, хотя бы дашь нам обсохнуть, прежде чем прогнать?       Цзян Чэн остро колет взглядом. Вымученно улыбается, коротко кланяется деве Вэнь:       — Прошу прощения у благородной девы Вэнь. Моя усталость от дел не должна становиться неучтивостью. Вас проводят в покои, вы вольны оставаться здесь столько, сколько потребуется. Когда будет готов ужин, вас пригласят.       — Мы не станем злоупотреблять гостеприимством, глава Цзян. И уйдём завтра, как закончится дождь.       — Вэнь Цин, дожди в это время года могут идти не один день, — хмыкает Вэй Усянь. — Надеюсь, А-Чэн выдержит нас всё это время.       — Столько, сколько потребуется и даже больше, — отвечает Цзян Чэн, не сводя пристальный взгляд с Вэнь Цин. Она опускает глаза первой. И первой же выходит.       — Надеюсь, для меня ты тоже отстроил покои, но если что, мне подойдут и гостевые, — говорит Вэй Усянь, машет рукой и выходит.       — Распорядись обо всём, — глухо говорит Цзян Чэн. Вновь садится за стол, не так даже — почти падает в кресло. Прикрывает глаза ладонью — Люй Мингли видит, как подрагивают его пальцы. Сомнения кружатся стаей воронья, но одних сомнений мало. Глава Цзян может быть смятён тем, что Вэнь Цин внезапно объявилась. Историю о пересадке золотого ядра никто не знает. И Люй Мингли бы не знал, не имей он неудобное свойство появляться в ненужном месте в ненужное время. Тогда, почти три года назад, в храме предков он слышал разговор Цзян Чэна и Призрачного генерала. И оказался первым, кому обезумевший глава сунул под нос меч с требованием достать его из ножен. Да, скорее всего, тревожность Цзян Чэна связана именно с этим. Но если нет, то над Пристанью Лотоса вот-вот разразится очередная буря.