13. Деликатные разговоры

                    В Пристани непривычно тихо. Никто не смеет повысить голос, все ходят, низко опустив голову. Глава Цзян молчит, погружённый в себя. Молча наблюдает за тренировкой адептов, уходит, не сделав ни одного замечания. Молча ест в одиночестве и молча разбирает бумаги. Ни капли раздражения, лишь сосредоточенность и горькое молчание. Люй Мингли подавляет тяжёлый вздох, протягивая очередное прошение. Хоть бы слово сказал! Но на возмутительную просьбу одного из торговцев Цзян Чэн не реагирует, хотя читает внимательно. Просто сминает тонкую бумагу и разжимает пальцы. Даже не швыряет, как делает обычно, а просто позволяет комку упасть на пол.       Пошёл третий день, как госпожа Цзян лежит без сознания. Лекари утверждают, что её здоровью ничего не угрожает, просто надо восполнить духовные силы. Каждый доклад Цзян Чэн выслушивает с застывшим лицом. К жене не заходит, но Люй Мингли замечает, как взгляд падает на двери, что ведут в её покои, всякий раз, когда они проходят мимо.       Какие подобрать слова, чтобы успокоить, Люй Мингли не знает. Отлично понимает, как винит себя глава Цзян за беспечность, которая привела к потере долгожданного ребёнка. Возвращается в кабинет Цзян Чэна с очередным докладом о делах в городе, когда слышит полный яда голос:       — Госпожа Цзян даже ребёнка выносить не смогла. Не удивительно, в её-то возрасте.       Сбившись с шага, Люй Мингли поражённо выдыхает.       — Вот увидите, он скоро бросит её. Что ему старуха, когда есть я? Я рожу ему сыновей, сильных и красивых. А Вэнь Цин… будет сослана в дальний павильон.       — Наложница Сун, я бы не говорил подобных речей, если не хотите вызывать на себя гнев главы Цзян.       — Господин Люй. — Сун Тинг испуганно и спешно кланяется. Люй Мингли редко разговаривает с наложницами, но сейчас не смог сдержаться. Донеси он о подобных разговорах, и уже к вечеру Сун Тинг исчезла бы из дворца и сама поселилась в дальнем павильоне. Никогда прежде Люй Мингли не желал убрать эту женщину с глаз. Жаль, не имеет права вмешиваться, а уподобляться сплетникам и доносить о ревности обиженной наложницы не собирается.       — Я прошу вас тщательно взвешивать каждое слово, наложница Сун. Не думаю, что в следующий раз вам попадётся кто-то столь же молчаливый, как я.       Он уходит, втайне надеясь, что она ослушается, и глава Цзян всё же примет верное решение.       В кабинете уже зажгли фонари, на столе стоит остывший чай. Цзян Чэн что-то быстро пишет: кисть так и порхает над бумагой.       — Глава Цзян, когда прикажете накрывать стол? — почтительно спрашивает слуга, когда звёзды начинают загораться на небе.       — Потом, — отвечает Цзян Чэн, не отрываясь от письма. Всё это время Люй Мингли ждёт, чтобы рассказать, зачем пришёл, но его будто бы не замечают. Может, так и есть.       — Накрывайте сейчас, я ужасно голодна.       На звук голоса Цзян Чэн реагирует моментально: кисть замирает, иероглиф остаётся недописанным. Вэнь Цин входит в кабинет, мягко улыбаясь, в то время как взгляд Цзян Чэна мечется по ней, виноватый.       — А-Цин, — выдыхает он, поднимаясь. Люй Мингли поспешно встаёт, беззвучно уходит, успевая расслышать прерывистый вздох и шелест сминаемой ткани.       Цзян Чэн обнимает её, но не может заставить себя посмотреть в глаза. Вины слишком много, чтобы он вообще смел касаться хоть пальцем.       — А-Чэн, — зовёт Вэнь Цин. Но он мотает головой и крепче сжимает руки. Пусть скажет, как ненавидит, потом. А пока он позволит себе почувствовать ещё немного её тепла. — А-Чэн, прошу, посмотри на меня.       Нет в её голосе резкости. Таким тоном не обвиняют. Цзян Чэн выпрямляется, удивлённо видит улыбку. Вэнь Цин касается его щеки, гладит ласково.       — Это не страшно, А-Чэн. Зато теперь мы точно знаем, что я не бесплодна. У нас будут дети, слышишь?       — Ты… — У него голова кружится от её слов. И становится ещё больнее, ведь приняла потерю и великодушно простила, пусть он и не виноват.        — Я не знала, что ношу ребёнка, срок был небольшой, — говорит Вэнь Цин, удерживая его взгляд. — Ты тоже не знал. Давай просто будем жить дальше.       — Боги, как же я тебя люблю, — бормочет Цзян Чэн, упираясь своим лбом в её.       Проходит семь дней, во время которых непривычно тихий Цзян Чэн страшится лишний раз коснуться или сказать что-то резкое, громкое. В постели обнимает так, будто боится поранить. Целомудренно целует в лоб, смотрит виновато. Вэнь Цин начинает раздражаться и закипать, медленно, как вода над огнём. На восьмую ночь берёт его лицо в ладони и требовательно говорит:       — Поцелуй меня уже.       Они лежат на боку, смотрят друг на друга. Ещё одну ночь, полную тоскливых вздохов, она попросту не выдержит!       — Поцелуй, А-Чэн. Со мной уже всё в порядке.       — Уверена? — он хмурит брови.       — Боги, не думала, что буду просить мужа о милости! — раздражённо и громко восклицает Вэнь Цин. — Ты либо прямо сейчас целуешь меня, либо я уйду к себе, и буду спать там, пока ты не вспомнишь о своей невоздержанной же…       Она не успевает договорить: он впивается в губы с отчаянным стоном. Сгребает в охапку, и руки шарят по спине, мнут шёлк ночного платья. Но, когда одежды сброшены на пол, а дыхание сплетается, одинаково частое, Цзян Чэн останавливается. Ноги Вэнь Цин широко разведены, она трепещет и ждёт, безмолвно приглашая, но он медлит. Головка упирается во вход, дрожь проходит по телу.       — Мне снова надо тебя просить, мой господин? — Вэнь Цин привстаёт на локтях. — Или сделать всё самой?       — Когда-нибудь я зашью тебе рот, — мрачно обещает Цзян Чэн. Входит плавно, дрожа от напряжения. И только когда Вэнь Цин сладко стонет, позволяет себе расслабиться.       Этой ночью между ними нет жгучей страсти, но нежной плавности хоть отбавляй. Цзян Чэн раскачивает их обоих, неторопливо целует, приподнимает за поясницу и громко дышит. Вэнь Цин оплетает его вьюнком, не позволяя отстраниться. Между стонами и короткими вскриками шепчет его имя. Рассыпается на сотню сияющих осколков, когда низ живота сжимается.       На следующий день в Пристань Лотоса возвращается хаос в лице своего хозяина, и все наконец выдыхают с облегчением.       Вэнь Цин давно хотела изучить связь между матерью-заклинательницей и ребёнком. Понять, как зарождается золотое ядро, в какой момент. Она зарывается в исследования, изучает все возможные книги на эту тему. Всё, что ей могут доставить. Цзян Чэн же занят тренировками с новыми адептами. Его резкий голос часто долетает до Вэнь Цин, заставляя улыбаться.       Почти год прошёл со дня их свадьбы, и с каждым днём она чувствует себя счастливее, если это вообще возможно. Ссоры между ней и Цзян Чэном редки, но от криков порой дрожит пламя свечей. Она часто распекает его за пренебрежение здоровьем, он упрекает, что она слишком много времени уделяет книгам, забывая о муже. Ссора может перерастать в молчание, которое порой длится не один день. А может заканчиваться сразу, на месте. Слуги давно поняли: когда супруги затихают, к ним лучше не входить. И не важно, где им приспичило поругаться, а потом помириться. Порой Вэнь Цин думает, что их поцелуи видела уже вся Пристань. А некоторым удалось рассмотреть и что-то большее. Когда-нибудь она привыкнет к полному пренебрежению обычаями, но сейчас с лёгкой нервозностью ждёт будущее путешествие в Ланьлин Цзинь.       Цзинь Лин недавно написал, что хочет обручиться. Совет в таких случаях лучше давать лично, поэтому Цзян Чэн ответил, чтобы племянник ждал, и начал готовиться. Вэнь Цин хочет вновь увидеть Башню Кои, тем более, Цзинь Лин относится к ней ровно, без злобы, и ни в чём не винит. Пугает не встреча с главой Цзинь, а то, как может повести себя Цзян Чэн. Конечно, нет причин думать, что он решит затащить её в какой-нибудь закрытый павильон, только… Вэнь Цин прячет улыбку и качает головой: возможно, она сама была бы не против.       — Я хочу, чтобы с нами отправилась Дин Сян, — говорит она утром. Цзян Чэн стоит перед зеркалом и собирает длинные блестящие волосы в тугой пучок. Во рту — серебряная шпилька.       — Жачем? — неразборчиво спрашивает он и ловит её взгляд в отражении.       — Она хорошая девушка и заслужила немного развлечься, — пожимает плечами Вэнь Цин. На самом деле планы на Дин Сян у неё есть, и немалые. Но о таком нельзя говорить прямо, необходимо сперва поселить мысль в голову Цзян Чэна.       — Она жаловалась тебе? — Цзян Чэн уже закрепил заколку. Оборачивается и хмурится. Вэнь Цин знает, что порой он чувствует вину за то, что не уделяет наложницам должного внимания. Но у Сун Тинг есть дочь, а Дин Сян совсем одна. Редкие совместные ужины не в счёт, он уже год её не касался.       — Нет. Просто… — Вэнь Цин встаёт с постели, поправляет сползшее с плеча платье.       — Просто?.. — торопит Цзян Чэн. — А-Цин?       — Мне её очень жалко, — наконец шепчет она, опуская глаза. — Она так одинока…       — А-Цин, — хмыкает Цзян Чэн, задирая её подбородок, — ты ужасная актриса. Говори прямо: что задумала.       — Почему ты такой проницательный? — ворчит она недовольно.       — Потому что слишком хорошо тебя знаю. — Он широко ухмыляется. — Чего ты хочешь?       — Дин Сян. Ты можешь выдать её замуж. — Её глаза бегают по его лицу, она застывает, ждёт реакцию на дерзкое предложение. Выдать наложницу замуж он может, для любого это будет честью. Да, может, но захочет ли?..       — Хм. — Он отпускает её, закладывает руки за спину и отходит к окну. Перегородки сдвинуты, за ними безмятежное озеро.       — А-Чэн, — зовёт Вэнь Цин робко, когда молчание становится невыносимым. — Прости, я не должна была этого говорить. Это не моё дело, просто…       — Ты права, — роняет он, громко вздыхая. — Я сам долго думал о Дин Сян и её судьбе. Она молодая девушка, а вынуждена всю жизнь провести в заточении, без мужского внимания. Это жестоко.       Вэнь Цин удивлена — не подозревала, что он размышлял о Дин Сян. Слышать такое неприятно, но, с другой стороны, он думал о ней не как о наложнице, а как о человеке, которого хочется пожалеть.       — Скажи ей сама, — говорит Цзян Чэн, оборачиваясь. — Раз сама придумала. Если согласится, я позволю ей выбрать мужа.       Вэнь Цин кажется, что вся тяжесть мира прямо сейчас осыпалась под ноги. Дышать легче, ведь, во-первых, она устроит счастье хорошей девушке, а во-вторых, о, да, избавится от соперницы. Ревность сложно сдержать, даже если речь идёт о прошлом Цзян Чэна. Не когда это прошлое мило улыбается и смотрит тоскливо на твоего мужчину. Не когда это прошлое нежилось в его объятиях и принимало его ласки.       — Ты ревнуешь. — Он снова возмутительно проницателен. И улыбка такая самодовольная, что хочется её стереть. Цзян Чэн обнимает одной рукой, заправляет волосы за ухо и мажет кончиками пальцев по щеке. — Моя А-Цин ревнует. Значит ли это, что уже любит?       Она ни разу не признавалась в своих чувствах, хотя давно в них уверена. Каждый раз, когда хочет признаться, робеет. А вот Цзян Чэн говорит о любви часто и просто. Для него давно не существует никаких преград.       — Я поговорю с ней, — наконец отвечает Вэнь Цин и слабо краснеет. Цзян Чэн давно пытается вытянуть из неё признание, но никогда не давит. Вот и сейчас отпускает с нарочитым вздохом, но глаза смеются.       Вэнь Цин приглашает Дин Сян выпить чаю под древней ивой. Она полощет свои ветви в реке, скрывая от посторонних глаз. На траве расстилают циновку и сверху кладут подушки. Накрывают столик. Дин Сян приходит вовремя, почтительно кланяется.       — Госпожа Цзян оказала честь этой наложнице, — говорит ставшие привычными слова. Дин Сян сложно прочитать — она замкнута. Но в своём уважении к Вэнь Цин искренна, это особенно ценно.       — Глава Цзян вскоре отбывает в Ланьлин Цзинь, — начинает Вэнь Цин, разливая чай. — Я отбуду с ним, но, — она остро смотрит в глаза Дин Сян, — предложила взять с собой и тебя.       — Меня? — Дин Сян не может скрыть, как поражена. — Госпожа Цзян, вы говорите…       — Да. Ты отправишься в Башню Кои с нами.       — Это решение главы Цзян? — с надеждой спрашивает Дин Сян.       — И его тоже, — лукавит Вэнь Цин. Придерживает рукав ханьфу, когда берёт ломтик персика. — Скажи, Дин Сян, тебе хорошо в Пристани?       — Конечно. Разве госпожа Цзян сомневается?       — Госпожа Цзян боится даже представить, каково это — проживать молодые и полные цветения годы, подобно вишне, что чахнет без воды в саду нерадивого хозяина.       — Эта наложница довольна своей судьбой, — лепечет Дин Сян, склонив голову. — И счастлива, что счастлив её господин.       — Даже если господин больше никогда не окажет своей милости? — остро смотрит Вэнь Цин. Замечает, как Дин Сян горько поджимает губы. Мгновение, и они снова растягиваются в улыбке.       — Я никогда не была для него желанна, — говорит она, впервые обнажая сердце. Чувства, что терзали месяцами, которыми не с кем было поделиться, вырываются наружу. — Надеялась, что рожу ребёнка, и господин заметит меня. А если нет — хотя бы не буду одна. Когда появились вы, госпожа, я поняла, что больше никогда господин не переступит порог моей спальни. Но разве я могу вас винить? Он любит вас, это главное.       — А ты сама, — мягко тянет Вэнь Цин, — хотела бы хоть раз испытать мужскую любовь?       — Как я смею думать о таком! — вспыхивает Дин Сян.       — Если бы ты была свободна, — продолжает Вэнь Цин, накрывая её пальцы своими, — и вольна выбрать мужа, ты бы хотела этого?       — Госпожа Цзян говорит о вещах, которым не суждено сбыться. А значит, нет смысла их обсуждать. — Дин Сян смотрит прямо в глаза, и это тоже впервые. Она твёрдая и несгибаемая, хотя старается быть мягкой. И слова Вэнь Цин попали в яблочко — думала, думала много и часто, и будет думать после. Двадцать три года, сердце тоскует по любви, а мужчина, которого волей судьбы выбрали для неё, проводит время с другой.       — Я бы не завела этот разговор, если бы мы говорили о несбыточном, — тихо говорит Вэнь Цин и отвечает не менее прямым взглядом.       — Госпожа Цзян… — вздрагивает Дин Сян. — Что это значит?       — Господин Цзян милостив и великодушен. Он готов позволить тебе выбрать мужа, и если он ответит взаимностью, ты станешь женой. Не наложницей.       — Выбрать мужа? — побледневшие губы Дин Сян едва шевелятся. — Госпожа не шутит?       — Мы одни. — Вэнь Цин обводит глазами место, где они сидят. — У меня нет цели выставить тебя в плохом свете перед господином. И если ты откажешься, об этом разговоре никто не узнает и никогда к нему не вернётся. Глава Цзян просил уточнить: это будет твой выбор. Хочешь остаться в Пристани наложницей — он не станет этому противиться. Только подумай хорошенько: редкие встречи и не менее редкие разговоры, или жаркие объятия любимого и дети, что ты ему подаришь.       Вэнь Цин замолкает. Пьёт чай и смотрит на реку, будто уже забыла о Дин Сян. Девочке надо подумать и, конечно, такие решения не принимаются поспешно. Но она удивляет тихим, но твёрдым:       — Я согласна. Только…       — Только?       — Господин Цзян не будет злиться, правда? Не прикажет забить палками, если скажу, что мне нравится один заклинатель из клана?       Вэнь Цин приподнимает бровь. Однако. Хотя ничего удивительного здесь нет, Дин Сян целыми днями предоставлена сама себе, не мудрено, что она засматривается на других мужчин, а те, наверняка, посматривают на неё.       — Мы не будем говорить главе Цзян о том, что твоё сердце несвободно. Но можем сказать, что тебя привлёк заклинатель после этого разговора. Кто это?       — Он старше меня. Думаю даже, что он одного возраста с господином. Но до сих пор не женат, и наложниц, насколько я знаю, у него нет. А ещё… — она вздыхает и ярко краснеет. — Он очень красивый. Не такой красивый, как глава Цзян, конечно, — добавляет поспешно.       Красивый, взрослый, не женатый. Вэнь Цин пока не всех адептов клана знает в лицо и по имени. Но у Дин Сян не было возможности видеть кого-то так часто, чтобы успеть влюбиться, если адепт не из числа приближённых к Цзян Чэну.       — Это Люй Мингли? — с улыбкой говорит Вэнь Цин. Дин Сян слабо краснеет, не смея ответить.                     — Люй Мингли? — от удивления Цзян Чэн роняет кусочек мяса, который держал палочками. Они ужинают на открытой террасе, примыкающей к покоям главы Цзян. — Правда?       — Только я тебе этого не говорила.       Вэнь Цин весь день в том настроении, от которого хочется летать. Разговор с Дин Сян вышел проще, чем представлялось. И Люй Мингли на самом деле отличный выбор, но даже если он не согласится, Дин Сян уже знает, что у неё может быть другое будущее.       — Хм. — Цзян Чэн сверлит взглядом тарелку, постукивает пальцем по столу. — Хм, — повторяет снова.       Цзян Чэн готов отпустить Дин Сян. Более того, предложение Вэнь Цин встретил с восторгом. Но вот чувства Дин Сян оформились в одном конкретном человеке, и как бы ни был Цзян Чэн к ней равнодушен, укол по самолюбию болезненный. Это его женщина. Была его. И она красивая, добрая, покладистая. Идеальная. Просто оказалась скучной для Цзян Чэна. Просто он любит Вэнь Цин.       — Я поговорю с ним, — говорит он, снова возвращаясь к еде. — Правда, — усмехается криво, — не знаю, как об этом сказать.       — Ну нет, не перекладывай и этот разговор на меня, — смеётся Вэнь Цин. Она так светится, что он любуется, не может глаз отвести. Наложницы так много значат? Ей плохо от одного их присутствия? Вэнь Цин всегда заботилась о том, чтобы он их не забывал, даже подарки выбирала от его лица. Но что чувствовала на самом деле? Что чувствует сейчас?       — А-Цин, — он перебирает пальцами её пальцы.       — Что? — У неё так глаза светятся, что его ослепляет.       — Ничего. Просто люблю произносить твоё имя.       Надо бы подумать над разговором с Люй Мингли, но какой там. Он подумает над ним завтра, а сейчас только вечер, запах лотосов и любимая женщина рядом.       Цзян Чэн не любит откладывать важное на потом. Проще рубить сразу, чем резать по кусочкам, поэтому, когда в кабинет входит Люй Мингли, он кивает на подушки и складывает руки в замок на столе.       — Люй Мингли, ты думал когда-нибудь о женитьбе?       — О чём? — Люй Мингли моргает. Цзян Чэн плохо разбирается в мужской красоте, пожалуй, стоило бы спросить Вэй Усяня, но Люй Мингли и правда неплох. Высокий, с изящными манерами, в Гусу Лань бы отлично вписался.       — Я хочу отдать наложницу Дин замуж. Но человек нужен достойный, не мелкая гуева шваль.       — Вы… — Люй Мингли громко сглатывает и тянет ворот ханьфу. — Вы хотите, чтобы я на ней женился?       — Не хочешь — заставлять не буду. Она не залежалый товар, который надо продать подороже. Если тебя оскорбляет то, что она моя наложница… — Цзян Чэн хмурится и досадливо цокает. Пожалуй, его бы оскорбило.       — Глава Цзян! — Люй Мингли, забывшись, перебивает. — Глава Цзян, я не знаю, что вам сказать. Смею ли смотреть на вашу наложницу? Смел бы?..       — Теперь смотри. Разрешаю. Наедине, правда, оставаться не получится. Не в Башне Кои, точно.       — В Башне Кои? — Люй Мингли чувствует себя совершенно глупым, потому что ничего не понимает. Совершенно ничего.       — Наложница Дин отправится с нами. У вас будет возможность посмотреть друг на друга.       — А… А что она думает обо мне?       Цзян Чэн мысленно хлопает себя по лбу, внешне же лишь закатывает глаза. Что за бредовый разговор? Он будто престарелая сваха должен расписывать достоинства невесты и то, как она любит жениха?       — Простите, глава Цзян, — спешно кланяется Люй Мингли. — Простите за эти слова!       — Сам у неё спросишь, — кривится Цзян Чэн. — Когда возможность появится.                     — Госпожа Цзян! — Сун Тинг почти бежит, заметив Вэнь Цин. Непочтительно, слишком быстро идёт, совершенно забыла о манерах. Надо бы напомнить. — Госпожа Цзян, это правда, что Дин Сян отбывает с вами в Ланьлин Цзинь?       — Наложница Сун слишком спешила выразить своё почтение, как я погляжу. — Вэнь Цин смотрит холодно, свысока.       — Прошу эту недостойную простить за дерзость. — Сун Тинг кланяется, но дышит тяжело, и пальцы, сложенные перед ней, дрожат.       — Я слышала, у А-Ли прорезался первый зуб. Наверное, вы плохо спали и потому немного не в себе. Я не мать, но мне несложно представить тревоги бессонных ночей.       — Цзян Яньли чувствует себя хорошо, благодарю за заботу. — Сун Тинг окончательно приходит в себя, злоба прорывается наружу, рябью идёт по лицу.       — Наложница Сун действительно отбывает с нами в Башню Кои. А ваш долг, как матери, быть рядом с ребёнком. Особенно сейчас.       — Мой долг быть рядом с моим господином. Почему он взял наложницу Дин, но не берёт с собой мать своего ребёнка?       — Возможно, — тонко улыбается Вэнь Цин, — потому что это не он решил.       — Вашей власти не хватит на долго, — шипит Сун Тинг, сузив глаза. — Скоро вы постареете, и он вас бросит! Пустоцвет!       От хлёсткой пощёчины гудит ладонь. Вэнь Цин злится, что позволила себя вывести. Выдыхает, сжимает и разжимает кулак. Служанки за спиной взволнованно перешептываются.       — Я заклинательница, милая, — говорит спокойно, словно и не было вспышки гнева. Постыдной вспышки. — Моя духовная сила позволит оставаться молодой долго, очень долго. Даже когда твои груди высохнут, а ноги перестанут держать, я буду по-прежнему красивой. А теперь пусть наложница Сун извинит, у меня много дел.       Внутри кипит ярость, ледяная и колкая. От Цзян Чэна случившееся не скрыть — донесут. Но Вэнь Цин не хочет разлучать дочь с матерью, хотя другая на её месте поступила бы именно так. За дерзость, но все бы сочли — мелочная месть. Достаточно того, что уже дала пищу новым слухам. Боги.       — Это правда? — Цзян Чэн, конечно же, начинает их разговор с пощёчины. Вэнь Цин сидит перед зеркалом и медленно причёсывается. Он подходит со спины, кладёт руки на плечи. — Ты её ударила. За что?       Он спокоен, но беспокойство в глазах не скрыть. Цзыдянь слабо искрит, словно просится на свободу.       — Неважно, — она накрывает его ладонь своей, пожимает. — Неважно, что она сказала. Пощёчина заслужена, но я не должна была до этого опускаться.       — Если заслужена, я могу выслать Сун Тинг из дворца. Она не имеет права оскорблять госпожу Цзян.       — Я могу постоять за себя, мой господин.       — Но я хочу удалить Сун Тинг, если она тебя раздражает.       — Ты не можешь защищать меня от внутренних дел женской половины, мой господин. Их я должна решать сама.       — Боги, я не устану благодарить вас за А-Цин, — бормочет Цзян Чэн, целуя в макушку.