сердце болит

И как бы сильно я не прятался, оно — тёмное, жутко знакомое и страшное — вырывается наружу; выплескивая всё то, что ни себе, ни кому-либо другому я объяснить не смею *** Дом. С самого детства я старался понять значение этого слова, но ничто другого, помимо картинки маленького уютного нашего домика представить не мог. Я видел старые блеклые стены комнат, деревянный пыльный стол, мышиный телевизор, огромная стопка папиных книг и любимый зелёный ковёр с замысловатым узором. Конечно, маленькому ребёнку в голову не может прийти что-то иное — что-то зрелое, душевное. Но думать об этом я не переставал. Только став чуть старше, я понял насколько, был не прав. После многочисленных переездов, смен городов, желание называть очередную квартиру домом развеялось. Слово дом перестало нести в себе какой-то великий смысл, сменившись подростковым разочарованием. Но, как частенько бывает, ещё большее разочарование принесли родители. — В этом доме нет ничего, что принадлежало бы тебе! Ты меня услышал? И я не думал, что осознание отсутствия собственного дома настолько сильно раздавит меня. Я старался не привязываться к этому слову, держался поодаль, защищая своё слабое сознание от будущих ран; ничего из этого не помогло. Родители лишь подкладывали дрова в бушующее пламя в моей грудной клетке. Они наблюдали, как после каждого их слова, дерево чернело, ломалось, превращалось в мелкие щепки и утопало в когтях огня; после отряхивали свои руки от тягучего пепла, тут же забывая о содеянном. И душа зарывалась под рёбрами, находя утешение в биении сердца. Я так желал контроля. Я желаю этого до сих пор. Скованное цепями тело всегда желает обрести свободу. И когда-то даже я хотел её. Но подобные, невозможные мысли, вызывали лишь гнев. Потому что не хотелось верить в свою беспомощность. Многие люди говорят, что так не бывает: не бывает, чтобы у человека не было ничего, не было дома, это ведь абсурд. Все они говорят, что у каждого человека понятие дома разное — кто-то находит счастье в кругу любимых людей, а кто-то верит в уют. Но я не согласен. Забившееся в угол малое дитя безустанно плакало, ведь тело больше ему не принадлежит. Сгорбившись, он вцепился в цепи, ломал зубы и обжигал язык — всё тщетно; в глазах металлом поблескивала обида, но за сталью пряталось солёное лазурное море: каждая капля несла груз немого вопроса: "Почему?". Почему? Гнев собирается в горле, растекаясь по языку смешиваясь со слюной. Хотелось плеваться, блевать лишь бы избавиться от неприятного ощущения. Но сплёвывать получалось только кровь — густую тёмную ненависть. Ненависть к себе. И ещё не зажившие шрамы кровоточили — расплавленное стекло остывало и осколки вонзались в кожу. Но страшнее этого мог быть только гнёт — чужая тяжёлая рука сжимающая ремень. Несправедливо. И что же вы от меня ожидаете? У меня нет воли, нет голоса — нет меня в принципе. Я могу лишь сидеть, наклонив голову к полу, устало царапать ошейник. Лениво перебирая пальцы, я не знал что делать. Не знал как заставить чувствовать себя лучше, ведь ещё немного и остатки моего сознания сотрутся в ненужные опилки: поводок исчезнет и бесстрашная сила моего сознания съест всех с потрохами. О да, она это точно сделает; не распробовав вкус сожаления. И знаете, поводок всё равно сорвался. Ни я, ни кто-либо ещё не могли предугадать этого так скоро: все случилось неожиданно, резко, быстро. В один миг, впоследствии ещё одного удара хлыстом по позвонкам, острая тяга к разрушению перестала себя сдерживать. Ослепительные кометы безумия столкнулись с утробным желанием жить. Тогда звёзды сжалились и моё состояние перешло с лишь-бы-не-сдохнуть на что-то среднее между не-обнадеживай‐себя-и-держись-как-раньше и Господи-позволь-встретить-следующий‐рассвет. А ведь душа знает что такое дом. Знает и ненавидит. Наконец отпустив израненное тело, отчаянная душа стала искать умиротворение в знакомых вещах. Что же может привлечь человека, кости которого намеревались убежать от хозяина; руки которого блуждали по телу в поисках замка? Неподдающиеся словам и желаниям вещи, сродни потерянным душам. И так я нашёл свой собственный голос, голос умеющий рычать. И смысл жить я находил в прекрасном. В мартовских ветрах. Порывы ветра перебирали передние пряди волос, нежно гладя по голове. Беспокойные мысли, скачущие в черепной коробке, мигом становились послушными, предотвращая головную боль — они молчаливо ждали ласки. Капли оставленные на коже после касаний сырого воздуха, оставляли фантомные ощущения любви — вязкой почти неуловимой тоски. Гул, мягкий говор ветра, шептал сладкие слова; облизывал ушную раковину, вызывая дикие мурашки. И на удивление, после этого всегда хотелось спать. В болтливых деревьях. Проходя мимо шумной листвы, можно услышать невысказанное прошлое; ветки тянутся сами, стремясь коснуться шеи и провести по выступающей венке. Они шумят, смеются, громко плачут — перекрывают любой посторонний звук; отвлекают от всего лишнего. Игривая молодая трава растущая возле корней, дразнила щекоча лодыжки; глухой смех невольно выходил из лёгких. Едва заснувшие бутоны тихо сопели в ночи, готовясь к следующему дню. Тёмная шершавая кора ствола впивалась в пальцы: каждая новая линия, неровная выпуклость, все мелкие трещины и мох рассказывали историю дерева; оно внушало — все трудности позади. И, конечно же, в проливных дождях и бушующем море. Безлюдный берег манил своим видом. Тяжёлые слёзы падали с неба на землю, освежая стопы ног. Алмазные капли стекали по щекам, вынуждая краснеть и пылать; одна из них камнем скатилась с ключицы и прошла меж рёбер, словно острие ножа, пронизывая холодом. По телу прошлась тупая ломаная боль, съёживая внутренности: ноги вросли в песок отказываясь шевелиться, поясницу пробила судорога, заставляя всё тело чуть нагнутся вперёд. Сил не осталось. Терпение застыло комом в горле, вызывая тошноту. В чёрную глазную роговицу врезались осколки остаточной боли – бесконечные вспышки вонзились в нервы пробивая голову насквозь. Соль приносимая ветром с моря мелкими кристаллами оседала на стенках глотки; влажный землистый воздух впивается в лёгкие, скручивая бронхи, завязывая в узел трахею; руки сами тянулись к шее, до боли сжимая её. И я падал на колени, выворачивая всё содержимое обмякшего тела, пачкая вспотевшие ладони в песчинках. Я поднял глаза на волны и лишь беглого размытого взгляда хватило, чтобы забытая безвыходность снова заполонила мои мысли. Я не мог смотреть на этот режущий цвет маренго. Я сходил с ума: челюсть непроизвольно свело, зубы гулко постукивали, руки тряслись не останавливаясь, ноги сами шагали в воду, дыхание, что казалось для меня невозможным совсем недавно, участилось, горло саднило от разрывающих криков. Я ненавижу себя. Тучи сгущались, где-то вдали на горизонте сверкала молния и слышался гром. Дождь превратился в ливень: падающие капли влаги стали тяжелее, по весу сравнимые с лезвием. Ненавижу навязанное слово – дом. Ненавижу, что оно должно иметь иное значение. Ненавижу понятие "счастье". Стоя по пояс в холодной воде волны, словно смола, затягивали меня ещё дальше, глубже; они звали меня. Морская пена тянула меня за кисть. Я чувствовал как бегают мурашки по коже и замедляется пульс; ещё немного и сердце остановится. Но, как ни странно, я слышал как скрежетом открывается дверь клетки, рвётся решётка и проходит многолетняя боль за рёбрами. И больше я не пытался искать дом, ведь я смог найти убежище. Убежище, что дарило мне покой.