Пепел

Словно запутавшись в проводах, солнце замедляет своё движение по небу, давая ещё немного насладиться моментом. Тонущая в дымке линия горизонта соединяет этот мир и тот, ближний и дальний берег. И разлившийся по небу огонь пылает, подсвечивая изнутри облака, расчерчивая их всполохами из алого зарева. Здесь на углу Кировоградской и Сумской всегда были самые красивые закаты. Я сидела на крыше, оперевшись спиной о лифтовую шахту, и прокручивала в голове нехитрый список дел на жизнь. У многих они выходят внушительные, пунктов под сто. У меня было всего три: Выкурить сигарету. Прикончить Гришеньку. Переспать с симпатичным мальчиком. Что до первого пункта, то… Я подняла усталый взгляд человека, смирившегося со своей судьбой, наблюдая, как струи табачного дыма, срываясь с губ, лениво возносились к небу и таяли в рыжем закатном свете. Со вторым пунктом дела обстояли сложнее. Словно повинуясь наитию, какому-то подсознательному инстинкту, я потянулась ко внутреннему карману, который приятной тяжестью оттягивал пистолет Макарова. Полчаса назад я стащила его из кабинета Шелковникова-старшего. Он наверняка уже обнаружил пропажу. Восемь патронов. Я вздохнула, стряхивая пепел вниз. Как-то прямо убийственно мало. Но на Гришеньку и одного хватит, так что… переживать тут не о чем. С третьим пунктом рисовалась прямо какая-то беда, потому что я сейчас докурю сигарету, спущусь вниз на пару кварталов, к зданию, которое под видом погребальной конторы снимает сейчас Священная церковь реформации. Зайду в зал, где через пять минут начнётся вечерняя молитва, и заберу столько жизней, сколько позволит магазин этого пистолета. Ну и для себя пулю надо сберечь. Страшно представить, что они со мной сделают, если я сдамся им живой. И вот страстный перепихон с горячим красавчиком в эту картину болезненно не вписывался, – я сделала последнюю долгую затяжку и затушила сигарету, сминая её о шифер, – а жаль. Медленно поднялась, толкнула плечом дверь на лестницу, снова оказавшись в подъезде девятиэтажки. Время выдвигаться. Этот умопомрачительный план-капкан зародился ещё тогда, года два назад, когда эти сектанты проклятые меня на месяц заперли в подвале и держали на чёрном хлебе и воде – это за то, что утаила десятину. Окончательно оформился, когда мне раскромсали кожу плёткой у всех на виду – в тот вечер я опоздала на исповедь, а принимал её лично духовный отец, расстраивать которого никак нельзя. Огорчаешь наместника бога на земле – огорчаешь и господа. О пистолете я знала. Видела, как Шелковников угрожал парню лет шестнадцати, который сказал, что хочет уйти. Из общины только на тот свет уходят, – это наш духовный отец и объяснял ему с пушкой в руках. Доходчиво. Шестая заповедь Десятисловия, кстати сказать, запрещает брать в руки оружие, но Шелковников для своих последователей был настолько свят, что в их глазах его даже это не оскверняло. После нехитрой инспекции пистолет обнаружился в предпоследнем ящике стола в святая святых всей Священной церкви реформации: кабинете Шелковникова, запасной ключ от которого я стащила накануне у Гришеньки. Всё-таки удобно иной раз, когда сынуля главы секты воображает себя твоим суженным. Дальше стало за малым: дождаться, когда господин духовный отец отправиться раздавать ежедневную порцию воздаяний несчастным – занятие им страстно любимое, а потому и поглощавшее его полностью. На этот период кабинет оставался пустым, и ни одна муха не смела к нему приближаться. Кроме разве что самой ахуевшей. Всего и делов. За что Шелковников наказывал последователей не имело значения. Избежать наказаний было в любом случае невозможно, потому что имелся список из «нельзя», которые хранились в голове у Шелковникова, и которые, кажется, с каждым днём множились в геометрической прогрессии. Нельзя духовному отцу перечить. Нельзя приходить после шести. Нельзя курить. Нельзя не так смотреть. Нельзя трахаться сексом ради удовольствия. А если до свадьбы – то вообще нельзя. Нельзя книжки читать кроме духовной литературы. Нельзя джинсы носить. Нельзя бриться. Нельзя музыку. Нельзя поддерживать отношения с родственниками вне общины. К врачам обращаться тоже нельзя. Я поймала себя на том, что снова стискиваю пистолет во внутреннем кармане. Очень кстати, я ведь как раз сейчас стою напротив той самой двери. Двери, которая отделяет меня от молитвенного зала, и семерых человек – от их судьбы во всей её неизбежности. Я взвела курок. О, этот сладкий щелчок затвора, от которого губы трогает исполненная жажды усмешка и по загривку вздымается дрожь нетерпения! Решительно выдохнув, я толкнула створки, и… замерла, даже не перешагнув порог. Весь пол молитвенного зала был залит кровью. Вот чёрт возьми. Несмотря на полутьму, дикие заставшие в ужасе лица со стеклянными глазами были хорошо различимы. Бордовые капли на спинках кресел. Ошметки мяса. Последствия настоящей резни, не оставившей за собой никого живого. Я сделала шаг внутрь. – Вот чёрт возьми! – руки дрожали, голос прерывался, в нём сквозила горькая, хорошо различимая досада, от которой мучительно хотелось топнуть ногой или пнуть в сердцах что-нибудь тяжёленькое, – Ну что за день сегодня такой?! Я опоздала! *** Тут же, словно в ответ на обращённые к потолку стенания, где-то в отдалении послышался шорох. Краем глаза я заметила едва различимое шевеление в углу, у алтарной части, и сразу ясно стало, что насчёт «никого живого» это я погорячилась. Там, сложив руки на груди с чувством собственной важности, стояла барышня в чёрных очках и с микроскопической дамской сумочкой. – Ты кто, нахуй, такая? – обалдело спросила я, переступая через чей-то остывший труп. – Леся, – загадочно улыбнулась дамочка, качнув бёдрами. И немного погодя зачем-то добавила: – Измайленко. – Это мало что объясняет, но окей, – я всплеснула руками, всё ещё отчаянно пытаясь сообразить, что за нахрен здесь вообще происходит. Всю эту резню она устроила? Чистое, без единого пятнышка крови платье как-то не совсем подталкивало к этой мысли. Но с другой стороны, тогда чё она здесь трётся с такой самодовольной миной? Этот вопрос я задать не успела, потому что как раз в тот момент послышались шаги, и из дальнего коридора к нам вышел плечистый парень, находу вытирая носовым платочком длинный окровавленный меч. – Ты всё проверила, мы никого не пропустили? – находу бросил он своей подельнице дежурным тоном, а потом резко встал как вкопанный, едва увидев меня. – Опа, – добавил веско и многозначительно. Я закатила глаза к потолку. Етить твою налево. Так и знала, что сегодня прекрасный день, чтобы умереть. *** Эта противная мысль о смерти сменилась вдруг иной мыслью, мыслью про пистолет со взведённым курком, который всё ещё лежал у меня в кармане. Но тут вдруг скучавшая у стены барышня протянула капризным тоном: – Не знаю, Сёмочка, может стоило оставить кого-нибудь, как свидетеля? – Человеческие жертвоприношения, каннибализм, – тот принялся негодующе загибать пальцы. – ритуальные призывы какой-то невнятной херни из Ада. Они столько наворотили, что у нас уже достаточно свидетелей. И доказательств, – с этими словами он резким выверенным движением убрал меч в ножны. Последовал щелчок, будто бы скрепляющий сказанное. Нет, по секте ходили, конечно, слухи, что в ближнем кругу происходит… всякое, но когда слышишь, воспринимаешь это больше как страшилки. Что ж, значит, это были не страшилки. Не удивительно, что с таким набором эта и без того сомнительная контора умудрилась перейти дорогу равнозначным себе чудовищам. Секундой позже до меня дошло, что парень, хоть предложение своей спутницы и отверг, но следующий шаг сделать не решался. Выжидающе смотрел на неё. – Ну ты глянь хотя бы, тут все? – вздохнула Леся скучающе. – Или мы кого-то не досчитались? Этот её вопрос обращался ко мне. Я медленно кивнула в ответ. Не скажу, что исполнение этой просьбы не доставило мне удовольствия. Ходить между рядами, заглядывая в безжизненные лица тех, кто своими руками устраивал здесь ад на земле, кто сделал непоправимое с моей жизнью и со мной. В этом было своё мрачное наслаждение. И даже если для меня всё уже решено, то, что я своими глазами увидела их конец, можно рассматривать как подарок. У алтарной части я остановилась, глядя себе под ноги. Ну и ну, сам господин Шелковников. Я опустилась рядом с ним, чтобы получше рассмотреть его бездыханный труп. Всё грозился мне мучительной смертью за отступничество и ослушание, а оно вон как вышли, лежит теперь с перерезанной глоткой. Я подняла глаза на его портрет, украшавший стену прямо рядом с распятием. Н-да, старик. Я тебя, как видишь, пережила. – Комплект неполный, – я наконец распрямилась, оборачиваясь к неожиданным гостям. – Не хватает Гриши и его мамани. – Что за Гриша? – Леся Измайленко скривилась так, будто даже одно имя его ей было слышать противно, и в этом я её понимала. – Это сын основателя секты, второе лицо после самого Шелковникова. Ну и жена его тоже большую роль играла в вербовке. – Знаешь, как их найти? – неведомая барышня выразительно сощурилась, и в тот же момент на меня снизошло озарение: это мой шанс если не выжить в этом кровавом кордебалете, то хотя бы ненадолго продлить свой век. – Знаю, – уверенно кивнула я. И для верности механически добавила. – Только я знаю, как их найти. – Ну, это мы уже поняли, – с нечитаемым выражением лица пространно заметила Леся. «И как мне, нахуй, их найти?» – мучительным рефреном отдалось в сознании. *** Музыка в ночном клубе ебашила так, что казалось, стаканы на барной стойке вибрировали. Кислотные лучи прожекторов перепрыгивали с одного лица на другое, периодически начиная мигать с такой скоростью, будто задавались целью спровоцировать у кого-нибудь эпилептический припадок. Было жарко, душно и очень громко. Сквозь общий шум можно было различить разве только ворчания напарника Леси Измайленко по поводу того, что свидетеля в подобном месте станут допрашивать только последние дураки. – Дурак здесь ты, Сёмочка, – безапелляционно заявила ему барышня, помешивая трубочкой свой коктейль, – никогда никого в Ордене не допрашивай, там даже у стен есть уши. А здесь музыка гремит так, что у посторонних даже при большом желании разнюхать ничего не выйдет, – подмигнув Сёмочке, Леся Измайленко обернулась ко мне. – Что ещё за Орден, вы вообще кто такие? Тоже типа из этих? – я выразительно взмахнула руками, пытаясь уместить сектантов, сатанистов и прочих религиозных фанатиков в один простой и ёмкий термин. – О нет, мы не из этих, – с наигранной серьёзностью тотчас заверила Измайленко, после чего буднично заявила. – Мы экзорцисты. Я на миг опешила. – Это как бы… демонов изгоняете? Только экзорцистов мне не хватало в этой весёлой жизни. – В обычное время – как бы да. Но иногда на нас спихивают и грязную работу вроде «прищучить какую-нибудь секту из Чертаново». Ещё вопросы есть? – Есть один. Нахрен ты в черных очках сидишь? Тут же и так темно. – У меня похмелье, – резко парировала Измайленко и, положив подбородок на сцепленные ладони, перевела разговор в другое русло. – А теперь – настало время познакомиться и с тобой. Рассказывай, дорогая. – Тут особо нечего рассказывать: история простая, как две копейки, всё как у всех, – буркнула я так, что в общем гаме вряд ли это можно было расслышать. – Меня зовут Женя. Женя Страстнáя. Я родилась в Подольске. Когда мне исполнилось пять, отец ушёл из семьи, оставив мать одну с ребёнком. Тогда эта церковь Реформации на нас и вышла. Такая промывка мозгов полилась со всех сторон, что пиздец. Убедили её продать квартиру, переехать в Чертаново, вступить в секту. У них там большая ячейка была. Там я и выросла под бесконечные песни о скором конце света и запреты дышать одним воздухом с грешниками. А года два назад моя мать… исчезла. Я думала, что она просто в какой-то момент сбежала, бросив меня, но теперь, когда вскрылись подробности с человеческими жертвоприношениями, я уже не была так уверена, хотя одна мысль об этом внушала дрожь. Сделала глоток из своего стакана и поморщилась. В общине был запрещён алкоголь, поэтому ощущения от первой в жизни попытки его попробовать были… непривычные. – Как раз тогда на горизонте замаячил Гришенька. Решил, что я стану его невестой. А учитывая положение Гришеньки в общине, ему нельзя было отказать. Точнее, попытаться ты можешь, но это превратит твоё бренное существование в пытку, тут уже без всяких метафор и преувеличений. И так я стала его невестой. Хотя если точнее выразится, зверушкой. И без того несладкая жизнь сделалась сплошным непрекращающимся ночным кошмаром. Он взялся меня «воспитывать» и мог заходить далеко, хотя в основном это от настроения зависело. Синяки и выдранные волосы – были у нас обычным делом, – я сжала в кулак перебинтованные с прошлой недели пальцы, чувствуя, как от воспоминаний горячей волной изнутри поднимается гнев, начинает клокотать в горле, – Иногда этот пиздюк отбирал у меня одежду и заставлял часами молиться в таком виде. Иногда на мороз выгонял и не пускал обратно, пока не расскажу все свои якобы пригрешения. Скотина, в которой от человека только оболочка осталась. Грязный мерзавец и тиран. – Погляжу, ты к нему особые чувства питаешь. – О, ещё бы. Как это объяснить… Для Шелковникова-старшего все последователи были на одно лицо, глупы и ничтожны все одинаково. Гришенька же из всех выбрал именно меня своим объектом для «воспитания». Он мог издеваться надо мной часами. И ему это нравилось. – Так и как же мы будем его искать? – Леся вскинула брови, и вопрос этот застал врасплох. – Э-э-э… с помощью моей… интуиции… – Оригинальный подход, – Измайленко цокнула языком с таким видом, бутдо она изначально ничего впечатляющего и не ожидала. – Не может быть, чтобы такого подонка было сложно найти! – я от души хлопнула по барной стойке, испуганная, скорее, на перспективой своей скорой кончины, а тем, что Гришаня останется безнаказанным. – У него даже аура эта подоночья! За ним всегда ещё эти вонючие сущности таскались. – Сущности? – наклонив голову, переспросила Измайленко. – Похожие на гусениц. – Похожие на гусениц? – Не обращай внимания, – сдавшись, я махнула рукой. – Это после того, как головой приложилась – не без его кстати помощи – начала видеть всякое. – Интересненько, – своим нечитаемым тоном заключила Леся, и её коготки пробежались по стеклу гранёного стакана. И тут меня осенила вторая гениальная идея за этот вечер: а ведь я могу по гусеницам выследить урода этого ебучего. Где бы он ни был, эти пульсирующие в воздухе твари всегда стягиваются к нему. Я вскочила, отставив опустевший бокал. – Интуиция подсказывает мне, что самое время навестить Гришеньку! *** Мы застали их на квартире у автовокзала, спешно пакующими вещи. Видимо, пронюхали, что случилось в общине, и решили в срочном порядке драть когти, да только вот не успели. Гришина маманя, Алевтина Викторовна Шелковникова, была дородной женщиной с копной уродливых завитушек на голове, женщиной, которая привыкла, что всё и всегда происходит так, как она того желает, поэтому вторжение незнакомцев её взбудоражило, но ещё больше возмутило. – Это неслыханно! Вам кто позволил сюда входить, молодой человек?! – голосила она, когда Семён сначала подставил ногу, не давая ей захлопнуть дверь перед его носом, а потом и вовсе протолкнул дамочку внутрь, протискиваясь в коридор, заваленный собранными в спешке вещами. – Я сейчас буду вызывать полицию! – Тёть, успокойся, мы и есть полиция, – поморщилась Леся, прикуривая тонкую ментоловую сигарету. – Кстати, самое время тебе вскрыться. Это было брошено так буднично, даже небрежно, а потому то, что случилось потом, поразило меня ещё сильнее. Взгляд у Шелковниковой поменялся, стал застывшим, будто у куклы. Она мигом бросила все свои визгливые причитания, и деревянной походкой направилась куда-то вглубь квартиры, вернувшись оттуда секунд через десять с внушительным ножом для резки мяса. Приставила его к горлу и вскрыла собственную же глотку, орошая стены фонтаном крови из сонной артерии. Гриша под влиянием произошедшей сцены забился в угол и, закрыв лицо руками, бормотал что-то о силах дьявола. Он совсем перестал быть похож на того статного ублюдки, упивавшегося своей властью и своей лживой святостью. Он сделался тем, кем на самом деле всё это время являлся: размазанным по полу слизняком. От ощущения абсурдности происходящего пришлось головой встряхнуть. – Ахренеть… Как ты это сделала? – Экзорцисты бывают трёх видов, – с ленцой пояснила Измайленко, – те, кто могут убедить тебя даже в том, чего на самом деле не было; те, кто видит бесов даже сквозь стены; и те, кто этих бесов качественно выносит. Я же одинаково хорошо умею всё из этого. В ней даже не было самодовольства, когда она это говорила. Будто просто ставила тебя перед фактом. – Можно я попробую? Похуй, если не сработает, я просто очень давно хотела сказать это, – медленно приблизившись к своему истязателю, я склонилась над его скорчившимся телом ласково пропела ему в ухо: – Гришенька. Убей себя об стену. Тот вдруг прекратил всхлипывать в истерике. Поднялся, открывая серое, ничего не выражающее лицо. Отошёл на пару шагов от дверного косяка, а потом вдруг с силой швырнул себя на него. Этот удар раскроил ему лицо, но фатальных увечий не нанёс, поэтому спустя пару секунд он повторил всё то же. А потом ещё. И ещё. Экзорцисты стояли молча. Дым от Лесиной сигареты поднимался к потолку и клубится там плотными кольцами. Я наблюдала за каждым Гришиным ударом, вспоминая всю ту боль, которую он мне причинил, все унижения, через которые он заставил меня пройти по собственной прихоти, и мне делалось хорошо. Спокойно и хорошо от того, что этот ублюдок получил наконец то, что заслужил, то, о чём я мечтала два этих долгих года, просыпаясь с этой мыслью и засыпая с ней же. Он последний раз дёрнулся на полу и затих. И в этот момент у меня вдруг брызнула из носа кровь, я даже понять ничего не успела, лишь почувствовала лёгкие головокружение за пару секунд до, а потом чуть не захлебнулась от неожиданности. – Упс. Слишком много силы за раз истратила, – равнодушно констатировала Леся. – Ладно. Подотри сопли свои и отправишься с нами в Орден. – Прям вот так сразу? – я изогнула бровь, утирая рукавом толстовки стекающую по подбородку кровь. – А чё, красной и синей таблетки не будет, Морфеус? – Ну есть у меня кое-какие таблетки, – она равнодушно пожала плечами и полезла в свою микроскопическую дамскую сумочку, перебирая розовую зажигалку с блёстками, помаду, ключи от тачки, и наконец на её протянутой ладони оказалась маленькая белая таблетка. – Эт… то самое? – со смешком уточнила я, не веря в то, что это реально происходит сейчас. – Ага, оно. – А вы всем неофитам предлагаете? – Корпоративная политика. – Нет у нас такой корпоративной политики, – пробухтел где-то на заднем плане Семён. – Да и чёрт с ним! – весело хохотнула я, принимая неожиданный дар. – Мне у вас уже нравится! Уходя в ванную, чтобы смыть остатки крови с морды, я ещё слышала кусочек их разговора: – Леся! Ты не думаешь, что, может, это не лучшая идея? – страшным шёпотом процедил экзорцист. – Что не лучшая идея, Сёмочка? – сладко улыбнулась в ответ Леся Измайленко. – Ты же видел её, она ёбнутая. Она у нас приживется. *** За дверью трёшки в Западном Бирюлёво после звонка сначала послышались забористые матюки, а потом стук, словно кто-то грохнулся, после чего дверь нам всё-таки открыл мрачный лохматый парень. – Салют, – лучезарно улыбнулась Леся и мгновенно перешла к делу. – Это Женечка Страстная, наш новый работник из дела о Чертановской секте. Поживёт у вас недельку, пока мы её не пристроим. – А че на нас-то её скинули? Если дело в Чертаново было, пусть они и разбираются! – тотчас вознегодовал местный экзорцист. – Я с Юрой, в общем, согласен, у нас и своих дел по горло… – в проходе за ним появился высокий пепельный блондин, явно пытаясь сгладить возникший накал страстей. – Чертановское отделение некомплектно. Там и разбираться некому, – невозмутимо проинформировала Леся, но угрюмый парень тотчас же нашёлся с новой отговоркой. – У нас даже кровати лишней нет, как мы разместим-то её? Подумай головой вообще. – Мне за это не платят, – обворожительно улыбнулась Измайленко, исчезая в дверном проёме. – Пока, Юрочка! Позвони мне, как настроение будет! – Вот стерва, – с досадой выплюнул тот в закрывшуюся перед его носом дверь. – Эй, не обижай мою лучшую подруженьку! – шикнула я на него, за что тут же заработала полный праведного возмущения взгляд. Прикинула кое-что в уме. Нет, этот душнила сразу же отпадает. – Ой, ладно. Есть курить? – У Сани возьми. Он как раз сейчас на балконе курит. Пожав плечами, я отправилась на балкон в поисках Сани. Или, как выразилась бы Леся Измайленко, Санечки. Санечка в указанном месте действительно обнаружился. Он оказался высоким парнем с тоннелем в ухе. Одна половина головы у него была выбрита, на вторую ложились осветлённые пряди, отчего тот сильно смахивал на нефора. Гораздо больше, чем на экзорциста. Хотя это впечатление должна, наверное, была скорректировать серёжка в виде креста. – Привет, – я кивнула. – Добро пожаловать на борт, – тот добродушно хмыкнул и, сделав затяжку, передал сигарету мне. – Я Саша Соболь. – Женя. Женя Страстнáя. Мож переспим? – Да я вижу, барышня предпочитает перейти сразу к делу. Когда Саша смеётся, у него ямочки появляются на щеках. И я думаю, что это, чёрт возьми, горячо.