там, где океан касаток и хитрый жук по небу катит солнца шар на запад, и еле тлеющей дугой, как хвост электроската, моя тоска

***       Шёпот тонет в темноте. Вместо него — тихий, едва ощутимый гул извне. Это шелестит бесконечный океан, серебрящийся в далекой зыби, изредка срываясь на простуженный хрип.        Холод Апокалипсиса простудил даже эти воды. В них не было жизни. Только низкий гул, предвещающий скорую катастрофу, медленно шел из темных недр.        Лэйн чувствует себя вечной пленницей вечного холода.        Особенно страшно бывает по ночам, когда не удается уснуть, — в такие, как эта — и прячущиеся в тенях мысли начинают сгрызать сколотыми зубами пульсирующую подкорку сознания. Холод океана просачивается в каюту через тонкие щели, мельком целуя скрипящую сталь, и втекает в глазницы. Морозит слезы, но не может достать до сердца.        Пока еще не может.        У Дмитрия глаза холодные, а руки — теплые. Его хрустальные глаза хочется разбить и осколками прорезать шрам, вспороть его, чтобы вся черная кровь вытекла вместе с правдой и глухой болью, затерявшейся где-то между артериями. Его руки хочется припаять к собственному телу, пришить их, чтобы они прикипели, вросли в ее плоть, стали с ней одним целым. Его улыбку хочется пришить к своим губам и нервно обкусывать, проводить кончиком языка еле ощутимо после, чтобы чувство защищенности не исчезло.        Ей хочется, чтобы часть его — теплая, наверняка живая и пульсирующая, — была при ней, как оберег.        Она молчит. Разрезает гул моря только их таящееся дыхание. Горячие сухие губы соприкасаются предельно осторожно, будто любое резкое движение понесет за собой атомный взрыв. Широкие ладони на мягкие фарфоровые щеки ложатся практически с трепетом, большими пальцами проходятся по вискам; один мажет по скуле, прочерчивает по кости носа и осторожно прикасается к родинке под глазом.        Чуть погодя это легкое касание прижигают поцелуем.        Лэйн коротко выдыхает и гнется в спине — хрустнувшие позвонки приятно тянет от крепкой хватки на талии.        Одежда слезает с тел медленно, будто окисленная плоть с костей — нужна осторожность и время, чтобы не испортить процесс. Холод не вгрызается, а лишь осторожно проводит языком по обнаженным телам; на коже огнем вскипает мелкая дрожь.        Хорошо до онемевшего на чужом кадыке взгляда.       Его ладонь проворно скользит от лица по шее к плечам, оставляет невидимые линии жизни, легонько массирует, стискивает грудь через ткань топа. Отзывчивое тело реагирует мгновенно — чуть вздрагивает, в жесте мольбы подается вперед. Губы пересекаются в новом поцелуе, более глубоком и жарком. Лэйн наконец становится тепло.        Остатки одежды ворохом оседают где-то совсем рядом с кроватью.        Солнечное сплетение полнится кипящим безумием.        Губы плавятся и сливаются в одно.        Лэйн вытягивается на кровати, целуя лопатками разогретую простыню, и выгибается в спине. Она варится заживо в кипятке прикосновений, извивается, как поддетая ветром ленточка, когда на изнанку бедра чужие губы опрокидывают хрустальную миску с поцелуями. Они сыпятся вразброс, въедаются в кожу, такие нежно-пылкие, будто капли горячего воска — и приятно, и невыносимо одновременно.        Напряжение достигает апогея, когда язык Дмитрия касается чувствительного клитора — на пробу, только кончиком, но даже этого хватает, чтобы тело пробрало сладостной судорогой.        Вся она теперь — напряженный провод, сквозь который вот-вот пустят резкий разряд.        В конце концов от нее останутся только руины.        Пальцы вплетаются в отросшие волосы. Мягкие, но густые. Лэйн неосознанно тянет их, пытаясь подстроить движения языка под собственный ритм, сгибает ноги в коленях сильнее. Тело распирает изнутри необъяснимым чувством. Жарко так, будто несуществующий солнечный луч пробрался в черепную коробку и растекся оттуда по всему телу, как вересковый мед.        Сомкнутые вокруг горла пальцы слегка перекрывают поток воздуха. От легкого чувства головокружения кровь в венах вспенивается, как вишневая наливка, бурлит. Разум пьянеет едва ли быстрее алой жижы под кожей.        А она горячая, как раскаленная печь, как жидкое стекло, как солнечная скорлупа, как сгусток пульсирующей возле сердца души.        Как, черт возьми, влюбленный до одури человек.        Первый оргазм накатывает на тело мягкой волной. Дрожь, вспышка, обострение чувств, дрожь бедер, крупная судорога, тянущая боль в суставах, странное исступление, немой стон — и долгожданный рваный вдох.        Лэйн, почти расплавленная, смыкает стеклянные веки и приоткрывает губы, чтобы получить долгожданный поцелуй.        Над его верхней губой точно останется подпаленный мазок ее помады цвета запекшейся крови.        Привыкшие к темноте глаза ловят царапающий взгляд хрустальных глаз — от него отсвечивает чем-то раскаленно-распаленно-недосказанным, притрагивающимся к загривку такой неясной жгучей тревогой.       Выражение его глаз, проткнувшее ее солнечное сплетение острым копьем, слишком невнятное, чтобы дать ему названия.        Лэйн жмурится, когда он толчком наполняет ее, откидывает голову назад и чувствует, как оно растекается по ее коже кипятком.            Гул мглистых океанических вод нарастает с каждым рывком, будто стремится просочиться внутрь. Лэйн противится его вторжению, ведь единственное, чем она должна была быть полна, сейчас близко как никогда. Отпустить Дмитрия, отказаться от него значит перекрыть самой себе воздух, отказаться от влекомого тепла и стать безликой и холодной, как ночное небо.        Стать вечной пленницей вечного холода.