.

После воскрешения Вэй Усяня они впервые пили вместе — как раньше, в юности. Да только не так. Вместо робкого Не Хуайсана с ними сидел Лань Ванцзи — и читал. К вину Вэй Усянь ему прикасаться почти напрямую запретил, сказал мягко: — Лань Чжань, тебе, если что, мою новую жизнь от его старого гнева спасать. Цзян Чэн не спорил. Гнев был в нем силен всегда — он годами жил только гневом и яростью, а от того, что не позволяло ему руки опустить и сдаться, отказаться было слишком сложно. В Облачных Глубинах пить было запрещено, вроде как, но Вэй Усянь просто протянул Цзян Чэну «Улыбку Императора» и сказал: — Хочешь, пошли со мной, хочешь, пей один. Вэй Усянь давал ему выбор, и Цзян Чэн мог либо сделать ответный шаг к нему, либо остаться там, где они сейчас — в неловком молчании каждой встречи. Лань Ванцзи в своей обители поприветствовал Цзян Чэна кивком, но чуть поднял брови, словно не ожидал этого визита. Вэй Усянь разливался соловьем: — Делегация Юньмэн Цзян завтра утром уезжает, не мог же я не пригласить своего шиди выпить со мной, так?.. — Вэй Ин, — сказал спокойно Лань Ванцзи. — Это твой выбор. И замолчал, принимая своего партнера на пути самосовершенствования таким, каким он есть — со всеми его внезапными поступками, полным гнева младшим братом и желанием хоть немного вернуть прошлое. Замолчал и Вэй Усянь, улыбнулся, сказал: — За что ты мне дан, Лань Чжань? И обернулся к Цзян Чэну, широко улыбаясь. У того не было ответа, так что он только плечами пожал, смущенный этой странной близостью без слов любви и благодарности. Вэй Усянь поставил на стол семечки, фрукты, мясо вяленное вытащил откуда-то, потом притащил еще сосудов с вином, болтая о чем-то неважном и повседневном быстро и весело. Цзян Чэн смотрел на него. У Вэй Усяня был новый лик, тело его давно сгнило в земле, а ядро сияло в даньтяне Цзян Чэна, но это был Вэй Усянь. Воскрешенный в чужом теле. Призванный безумцем в последнем отчаянном порыве желания отомстить. Живой. Цзян Чэн сглотнул и включился в бессмысленные разговоры о настоящем и очень осторожные упоминания прошлого. Ему казалось это чем-то почти напрасным — проще же взять и всё сказать прямо, так? А не выходило. Ни у него, прославленного краткой прямотой речей, ни у Вэй Усяня, который привык говорить много и честно. Поэтому они пили, а Лань Ванзци читал. — А помнишь, — начал вдруг Вэй Усянь, — когда мы учились в Облачных Глубинах… И замолчал, оборвав себя на полуслове, уставился в стол, сказал тихо: — Я так много упустил. У меня было так много шансов. А я все их упустил. И всех упустил. Я мог бы быть сильнее. Не таким высокомерным. Выбирать другие пути, чтобы обхитрить всех и получить то, что я хочу. Цзян Чэн посмотрел на него искоса, выпил вина и сказал: — Не мели чушь. Ты не умеешь хитрить. Ты даже ложь говоришь неумело для тех, кто потрудится хоть миг, чтобы узнать тебя. Как я мог вообще поверить твоей брехне о наставнице твоей матери? Вэй Усянь помолчал, потом сказал осторожно: — Тебе нужно было чудо? — Или я просто верил всему, что изрекал твой брехливый рот, — кивнул Цзян Чэн и запил откровение вином. Вэй Усянь сидел и смотрел на него — у него теперь было другое лицо, но выражение лица и взгляд не менялись ничуть. Он скучал по Цзян Чэну, он хотел, чтобы они примирились. Взгляд из детства, из отрочества, честный взгляд, который делал всё только хуже. — Не смотри на меня так, — сказал Цзян Чэн, наливая себе вино. — Что ты так смотришь? Да, я тебе верил. Больше такой ошибки я не допущу. Вэй Усянь покачался на месте, потом оперся на стол, глядя куда-то вдаль, сказал: — Знаешь, что может удержать душу целой, когда разум и тело разорваны на тысячи кусков? Он спросил и выдержал паузу, словно сам не хотел давать этот ответ, но должен был сказать. Должен был, потому что это могло что-то починить меж ними — или доломать окончательно. Цзян Чэн не хотел этого. Он хотел неторопливо пить вино и вспоминать что-то веселое и теплое. А думать о том, как пал Старейшина Илин, как сам Цзян Чэн искал его в каждом ступившем на темный путь, как больно было понимать, что Вэй Усянь никогда не вернется, совершенно не хотелось. Не хотелось ворошить настолько темное прошлое — вот и всё тут. Потому Цзян Чэн налил Вэй Усяню вина и подтолкнул к нему поближе то подозрительное вяленное мясо. — Пей и ешь, — сказал он. Вэй Усянь улыбнулся слабо и чуть болезненно, потом сказал: — В городе И я видел безумца, что пытался удержать чужую душу. Но та душа не хотела, чтобы ее держал этот человек. И она исчезала, уходила — словно песок сквозь пальцы ссыпалась. Эта душа хотела исчезнуть, уйти, раствориться. Но она не могла покинуть этот мир, потому что ее держали так крепко… Вэй Усянь залпом выпил вино, потом вздохнул и сказал: — Моя душа должна была развеяться так же — пылью осесть на телах павших в той бойне. Но я вернулся в этот мир целым. Он взялся за кувшин, чтобы налить вино, губы кривились странно, и Цзян Чэн не выдержал, спросил: — Твоя душа точно цела? — Да, — веско уронил Лань Ванцзи. Он впервые вмешался в их разговор, но взгляда от книги так и не оторвал. Вэй Усянь улыбнулся ему слабо, сказал: — Мы с Лань Чжанем пытались понять… всё, что произошло. И выходит так, что целой мою душу один человек, даже любящий меня… так сильно… один человек не удержал бы. Не справился. Должен быть еще кто-то, кто любил бы меня — другой любовью, скорей всего, но столь же сильно. Вэй Усянь запил свое высказывание, снова потянулся за кувшином. Он не болтал, смотрел прямо перед собой и словно боялся встретиться взглядом с Цзян Чэном и увидеть там отрицание, увидеть, что его не ждали, не он, не тот, кого он называл свои младшим братом, кому клялся в верности, кому отдал золотое ядро. Можно было подтвердить его опасения, сказать, что не было такого, что его не ждали, что его ненавидели, что… — Ты говорил про город И, — вместо всего сказал Цзян Чэн. — И что та душа крошилась, потому что державший ее в этом мире человек был ей противен. Вэй Усянь понял без вопроса, улыбнулся мягко, сказал: — Ты мой шиди. Даже если я потерял право так называть тебя. Цзян Чэн смотрел на Вэй Усяня долго, а потом с гневом спросил: — Что ты хочешь услышать? Что я искал тебя? Что ждал? Что надеялся, что хоть ты вернёшься ко мне, когда всех остальных я потерял?! Ты ведь мог. Мог! Ты мог вернуться! И ты вернулся! А я ждал этого! Вэй Усянь положил руку на его плечо, и Цзян Чэн понял, что не помнит, как вскочил на ноги, как Вэй Усянь встал напротив. Он смотрел на чужую ладонь так знакомо лежащую на его плече. А потом перевел взгляд на невозмутимо читающего Лань Ванцзи. — Ты почему его не спасал? — спросил Цзян Чэн устало. — А надо было? — спросил в ответ Лань Ванцзи и перелистнул страницу. Цзян Чэн неловко дёрнул плечом, но недостаточно сильно, чтобы сбросить руку Вэй Усяня, и тогда тот сказал: — Я тоже скучал по тебе, Цзян Чэн. И обнял. Правильно обнял — тепло, хорошо, знакомо. Вот только: — Ты стал ниже меня, — хмыкнул Цзян Чэн. Вэй Усянь рассмеялся. А потом они сидели, пили вино и вспоминали теплые и смешные моменты прошлого, пока Лань Ванцзи невозмутимо читал книгу.