Часть 1

— Концовка — отстой. Книжка падает на стол плашмя, жалобно распластав страницы. С обложки уныло смотрит полустёртый парнишка с пышной шевелюрой. Высоко поднят воротник пальто, некрасиво, спазмически сжаты кривые пальцы. Бард бросает взгляд на обложку, потом — на Бродягу, и тому хватает совести, пусть и закатив дальше физиологически возможного глаза, захлопнуть книгу по-человечески и поправить выбившиеся страницы. Тонкие, кажется, тронешь — осыплются трухой. — Только не начинай, — предупреждает Бродяга, — про литературный памятник и вот это всё. — Не буду. А ты кончай тогда таскать мои «литературные памятники». — Ну ты жадина, Бард. — Ремарка моего кто машинным маслом заляпал? Хватит с тебя букваря. — Жадина и жлоб, — повторяет Бродяга. — …и тот ты дальше буквы «ж», видно, не прочитал. Бродяга лениво пинает носком ботинка, покрытого панцирем грязно-рыжей глины, подсохшей и растрескавшейся, ножку стула. Бард ухмыляется, сдвигает очки на лоб. — Ну и говёный же у тебя стал характер, а, Бард? Стареешь, что ли. Бард вместо ответа приглашающе отодвигает табурет, не отвлекаясь от гитары: натянуть осталось последние три струны. — Гитару мою кто брал? — ворчит он, краем глаза замечая, что Бродяга артачиться не стал — уселся, развалившись, как султан-голодранец, и разглядывает теперь стенку шатра будто бы без интереса. На вопрос демонстративно пожимает плечами. — Ну-ну, — хмыкает Бард. — Чем тебя концовка-то не устроила? Бродяга кривится, тычет пальцем в лицо на обложке. — Кретин потому что. За каким всё хреном? Сдохнет на своей каторге, как собака последняя. — Хм… — Жил как дерьмо — сдохнет так же. И за каким лядом? — Передай мне кусачки. Бродяга уже увлёкся: не спрашивает даже, зачем Барду кусачки, просто встаёт, роется в ящике с инструментами и возвращается к столу, не прерывая возмущённой тирады: — …а это всё девка эта стервозная со своей этой книжкой для маразматиков. На мозги ему накапала сказками про этого, как там… Лазаря. Верят в какую-то срань… — Ну, ну. — Я считаю, — с нажимом продолжает Бродяга, и непонятно уже, с кем он спорит. С Бардом, с Раскольниковым, с Достоевским, со всем миром, выжженным наполовину, но ставящим перед молодёжью те же вопросы, что и века назад. — Я считаю, верить в какого-то там мужика за облачками — это шиза. Нет там ничего, кроме кислотных туч и вакуума. — Думаешь, не надо было ему признаваться? — Нет, надо было на площадь выйти и топором себе по руке херануть, — фыркает Бродяга. — Бред это всё. — Раскаяние — бред? — Да не раскаялся он, а зассал. Элементарная разница, Бард. Но ты-то считаешь, он святоша и молодец, да? — Не назвал бы я человека, убившего другого человека, святошей. Бродяга пропускает мимо ушей. Думает о своём, прежде чем заключить жёстко и хрипло: — Бред, говорю, это всё. Сделал — не кайся. Или не делай. — Категорично. — Нормально. На двух стульях жопе сидеть неудобно, — Бродяга отмирает вдруг, ухмыляется и устремляет взгляд Барду за спину. — Бард, я покопаюсь ещё? — Достоевского подклей сначала. — Чего я? Это старьё поколения за три до меня скукожилось. — Тогда — букварь. Бродяга выразительно хмыкает, уже закопавшись в полку. Бард оглядывается коротко, смотрит на узкую, согнутую над кипой книг спину. — Возьми «Отверженных». — Это что? Сопли какие-то? Бард знает: ещё немного — и приходить пожаловаться на прочитанное Бродяга перестанет. Как перестал приходить за советами, перестал делиться находками и мечтами. «Вырос». Это называется «вырос».