.

                     Героиня на героине: Таллула моргает пятнами замызганного неона, который прилипает к длинным ресницам, и думает, на что должно быть похоже семнадцатилетие. На ум приходят разные вещи: ветка мокрой сирени, виноградная газировка, нарисованные веснушки, падение из тридцати окон и улиточный сок, размазанный по несуразно бледным коленям. Помада с привкусом брома, фенечки на запястьях и едва продирающиеся сквозь плотные кудри, пробитые холодом руки. Неважная, прилипшая к барной стойке, ведомая на распятие — Таллула завороженно наблюдает за мерцающими стекляшками стробоскопа и думает: семнадцать лет жизни и девять из них депрессии. Семнадцать лет жизни и девять из них — нестабильная повседневность, вроде дырявого свитера или подгоревшего, но всё равно вкусного завтрака в неродном доме Фила и Миссы. Семнадцать лет жизни. Неровный надрез, сделанный в её детской, чтобы измерить рост. Документы о повторном удочерении. Люди, переставшие замечать трагедию семьи Майнкрафт-Сут. Тёплые руки мальчишек, давным-давно пообещавших её защищать. Таллула празднует свой день рождения. Впервые за годы, нарушив закрепившееся на подкорке отныне «ты была ему не нужна». Первое пирожное Чаянну — главному гостю праздника. Второе пирожное Филу. Третье пирожное ей, чтобы задуть одну свечу и загадать что-нибудь. Четвёртое пролежало на столе до утра. В воздухе витает сладкий дым, блёстки и общая тайна; Ричарлисон проводит их в клуб своего отчима, и вечеринка Таллулы совсем не похожа на те, что были в детстве. Она чувствует подступающую тошноту, когда девочка из компании лезет за поцелуем; от прикосновений по спине бежит табун мурашек, и Таллула теряется, не понимая, девочка перед ней или мальчик. Неоновое пятно, белая кожа, короткие волосы. Чёрные пряди. Жёлтые всполохи. В прищуре тёмных глаз Таллула видит парня, с которым у её отца ничего не сложилось. Человека в синих спортивках, человека с потрясающим смехом; изувеченного одиночеством, жаждущего тепла. Таллула видит человека разочарованного: перед глазами что-то плывёт, и она не может отличить презрение на лице девочки от злости в прошлом, оттесненном свадебным костюмом, который не пригодился. Ей откровенно плохо. А когда Чаянн осторожно оттаскивает её в сторону, по-детски обидно. Таллула лежит на барной стойке, уронив голову в плетение рук, и старается не смотреть, что булькает в заказанном Чаянном напитке. — Бывают дороги, по которым не идут. Бывают армии, на которые не нападают. И бывают крепости, из-за которых не борются, — заключает Чаянн, сверкая глазами ярче всякого стробоскопа. — Если нет выгоды, не двигайся; если не можешь приобрести, не пускай в ход войска. — Чего? — Таллула нерешительно ловит чужой взгляд и видит, как недобрый зырк в сторону веселящихся работников Федерации смягчается; как твёрдое недоверие совершает фазовый переход, становясь чем-то газообразным. Как дымка, как нежность, как штиль над ледяной поверхностью глаз Фила, бдящих над ними всё детство. Семнадцать лет жизни и девять из них — легенды о Картофельной битве, Империях и победах. Семнадцать лет жизни, каждый год из которых — крепкая рука на плече и тёплый отеческий дом. Таллула смотрит в наркотическую голубизну глаз и вспоминает о дедушке; смотрит и видит, сколько преданности Фил сохранил в Чаянне за бесконечными тренировками. — Что это вообще значит? — Это значит… что пошла она нахер. Пошли они все нахер. Не грусти, ты самая лучшая. Самая. Самая лучшая. Девочка, всю жизнь пытающаяся доказать, что она достойна любви. Девочка с флейтой, девочка в свитере; девочка, пахнущая бальзамом на оленьих рогах и светящимися ягодами. Удочеренная позже всех. Запертая на недели в тёмной кладовке. Телевизор под потолком крутит музыкальный концерт. Человек с микрофоном смахивает мокрые кудри с лица, и Таллула аккуратно переплетает их с Чаянном мизинцы, чтобы брат попросил бармена сделать погромче. Она празднует свой день рождения. Уже не восьмой, когда Фил и остальные взрослые сделали всё, чтобы показать ей запись с концерта отца. Ещё не семнадцатый — чересчур взрослый и нереальный. Таллула празднует свой день рождения, и по ту сторону экрана на неё смотрит человек, которому она не нужна. По ту сторону экрана на неё смотрит человек, которого она до сих пор называет папой. По ту сторону экрана на неё смотрит человек, который не хотел к ней привязываться. И это проблема. Потому что человек смотрит не на неё, потому что человек не пишет ей писем, потому что человека вырастил Фил — солнечный до искорок под веками, заботливый Фил, поднявший на ноги и Чаянна. Фил хороший. Чаянн тоже хороший. И это проблема. Единственная проблема. Таллуле семнадцать, и в запасе у неё есть как минимум ещё один день. Ещё один день, чтобы стать лучше. Ещё один день, чтобы стать чей-то.