Причина в чарах

      Впрочем, он не оробел, как оробел бы на его месте кто-то другой. Перекинул ремень лютни через плечо, поставил руки в бока и претенциозно выпятил грудь.              — Они пахнут так именно по той причине, по которой ты думаешь.              Геральт бросил взгляд на подушку, обернулся, недоумённо сдвинув брови:              — Тут спала Йеннифер?              Лютик повёл головой, будто говорил с идиотом.              — Ну да, спала — для чего же ещё нужны кровати? Люди в кроватях спят, друг мой Геральт, спят и занимаются приятными вещами. Можно, конечно, это делать и в других местах, но в кровати всяко удобнее. Так что да, Йеннифер тут спала. Ушла на рассвете.              — А ты? — Геральт покосился на криво висящую занавеску и разбросанные огарки, напружинился, голос приобрёл густые, рычащие интонации: — Тоже тут спал? С ней? В удобной кровати?              — Где же мне ещё спать? Как видишь, кровать тут только одна. Не на полу же мне истуканом лежать, когда рядом обольстительная женщина, нуждающаяся в срочном моём утешении? Звёздная даль, молодое вино из Кастель Ровелло, мелькнувшая искра…              Искрилось в глазах ведьмака. Он вскочил.              — Ты… Лютик, ты ведь не сделал этого? Вы ведь не сделали этого? С Йеннифер?              Трубадур убрал руки с боков, погладил большим пальцем струны, вдохнул, наблюдая за растерянным, мятущимся ведьмаком.              — Сделали.              Геральт сделался бледным, как полотно своей рубахи, но мгновенно справился с собой, тряхнул белыми лохмами, нарочито усмехнулся:              — Скажи, что ты шутишь. Что это твоя фантазия, месть мне за то, что бросил тебя в одиночестве. Что вы с Йеннифер сговорились, чтобы проучить меня.              — В моём ответе нет ни слова лжи, мы действительно использовали кровать самым приятнейшим образом для обоих. И я не намерен за это оправдываться.              Геральт мгновенье буравил взглядом, потом схватил с комода свои вещи, едва не налетев перед этим на бадью. подобрал с пола сапоги и выскочил за дверь. Лютик, отпрыгнувший с траектории его движения, закатил глаза. Ох уж этот Геральт, вечно расстраивается из-за пустяков. Но и он хорош, преподал болезненную новость не так, как хотел.              Он отложил лютню, сдёрнул с гвоздя меч и поспешил вдогонку.              Геральт обнаружился совсем рядом, в корчме. Сидел на лавке и надевал сапоги. Штаны уже были на нём, он наматывал онучи, чертыхаясь и клацая зубами. За столами поедали хвалёную кашу, запивая пивом, новые лица, сплошь заезжие купцы да их работники, больше дюжины человек. Делились новостями, споро управляясь с ложками. Явился пропадавший всё утро корчмарь, шептался за прилавком со своей бабой. И те, и другие проявляли нескрываемый интерес к ведьмаку, прибежавшему в одном исподнем. Даже рыжий кот, склонившийся над придушенной мышью, щерил усатую морду и беззвучно шипел.              Увидев, кто к нему идёт и что несёт, Геральт зло зыркнул и отвернулся, продолжая обматывать крепкую голень. Лютик приблизился, держа меч за ножны у эфеса.              — Геральт, твоя реакция поражает своей театральностью. Ты неправильно истолковал мои действия прошлой ночью. Ты не дал мне возможности объяснить тебе.              — Я неправильно истолковал, а ты, значит, всё правильно сделал, прошлой ночью-то, да? Лютик, я даже не знаю, что сказать!              Трубадур дождался, пока ведьмак натянет сапог и возьмётся за второй онуч, протянул свою ношу.              — Ничего не говори, просто возьми меч — хочу, чтобы, когда ты сейчас снова ускачешь в бор на поиски туманников, он был при тебе. Не следует тебе разъезжать безоружным, а мне будет спокойнее.              — С чего бы тебе беспокоиться за меня?              — Ха! У меня доброе сердце, — не повёлся на его провокационную грубость Лютик, задрал подбородок. — К тому же ты мой лучший друг, которому я пообещал добыть задёшево легендарный клинок, и я намерен своё обещание исполнить. Так что езжай скорее в бор, проветрись, очахни, гоняясь за летюгами и вымышленными туманниками, а после возвращайся и будь готов к сделке с баронессой.              Со вторым сапогом Геральт управился быстрее, постучал каблуком о пол, подгоняя удобнее. Вскинул глаза:              — А с чего ты взял, что я собираюсь уезжать?              Лютик хлопнул глазами и чуть не уронил меч.              — Э?.. Ты не собираешься? Разве тебя не тронуло то, что ты узнал про меня и твою чародейку? Вчера в подобной ситуации ты унёсся так, что пыль в просёлке долго не оседала, подвергал себя опасности до самого утра. Я думал…              — Плохо ты думал, Лютик, — оборвал ведьмак, забирая у него меч. Встал, перекинул перевязь через шею, поправил на спине. — Я не собирался уезжать. Вчера было вчера, сегодня я более спокоен. Меня тронуло то, что я узнал про тебя и Йеннифер, но не настолько, чтобы до утра подвергать себя опасности. Вы оба взрослые самостоятельные люди, сами решаете, как вам поступать и как использовать кровать, меня ваши занятия не должны касаться. Признателен, что ты своевременно сообщил мне об этом, а не я случайно выяснил в какой-либо неподходящий момент. Пойдём прогуляемся?              Лютик отпрянул, переменившись в лице, заслонился руками:              — Ты ведь… Ты не станешь меня убивать? — Он с опаской оглянулся на дверь. Купцы и работники, для которых весь диалог представлял собой забавную сценическую постановку, заёрзали в предвкушении кульминации. Геральт с хмурой улыбкой не оправдал их надежды:              — Угомонись, Лютик, прошу тебя. Мне всего лишь надо к старьёвщику, которому я вчера отдал кое-какие вещицы на продажу, составишь мне компанию, ты же всё равно собирался искать вдохновение.              — А как же твой отдых? — повеселел поэт. — Два часа сна тебе бы не помешали.              — Отдохнул уже, — буркнул Геральт и поднял с лавки куртку: — Отнеси, если пойдёшь за лютней. Я подожду тебя во дворе.              Лютик состроил мину, будто ему лень подниматься и он не привык выполнять поручения, точно лакей, но он сходил в комнату, радуясь, что легко отделался в истории с чародейкой. Впрочем, он чувствовал, что последняя точка ещё не поставлена.              Двор полнился гомоном, будто в базарный день. Половину пространства теперь занимали крытые тентами телеги, рядом с которыми толклась наевшаяся купеческая прислуга. Фыркали у яслей распряженные лошади. Мальчонка, хозяйский сын, разбрасывал курам и гусям разваренные овощные очистки, те с кудахтаньем и гоготом их клевали, дрались за особо лакомый кусок. На самом солнцепёке Мотылёк, невзрачная девка, не обращая внимания на жару, ловко ощипывала жирного петуха, которому к вечеру, вероятно, выпало оказаться в супе. Батраки же, наоборот, спрятались в тень, чинили сети на средних размеров рыбу, коей полно в Понтаре.              Ведьмак прислонился к тыну под кроной полузасохшего дуба, смотрел на улицу, где шла обычная деревенская жизнь, одинаковая хоть в Лисьих Ямах в Аэдирне, хоть в Грязных Кучах в Повиссе: катились возки, шныряли дети, паслись овцы и коровы, пыль взметалась в воздух да оседала на лопухах и крапиве.              Заслышав шаги, ведьмак оторвался от тына и направился к воротам, пройдя в них, повернул направо, туда, где дорога расширялась, образовывая некое подобие площади с торговыми лавками и лотками. Лютик следовал за ним, сторонясь бодливого скота, разевая рот на особливо опрятные, с выдумкой размалёванные хаты, подмечая за плетёными изгородями особливо миловидных прачек да пастушек, подмигивая им.              — Геральт, — трубадур отвлёкся от улыбающихся селянок, нагнал его, зашагал вровень, — я, наверно, должен объяснить тебе, что произошло прошлой ночью и по какой причине. Выслушай, прошу тебя, без предубеждения и не делай скорых выводов. Обещаешь?              — Не буду ничего обещать, Лютик, — равнодушно произнёс ведьмак, — потому что не хочу слушать, можешь ничего не объяснять, я и так знаю, всё, что ты скажешь. Мол, ты уехал, старина, бросил меня, а Йеннифер была расстроена, она сама пришла в мою комнату, а я не мог противостоять соблазну, поскольку слаб плотью и вообще общеизвестный распутник.              Лютик раскрыл от удивления рот.              — Видишь, угадать несложно, — истолковал его мимику ведьмак, — так что не говори ничего, нечего попусту тратить слова.              — Твой злой сарказм тоже легко понять, — ответил Лютик, не отставая ни на шаг. — Ты уязвлён, задет за живое, ранен в самое болезненное — в твою связь с черноволосой Йеннифер. У тебя есть на это все основания…              — Наверно, я должен благодарить тебя, что признаёшь это?              — Геральт, ты не узрел сути, — Лютик проигнорировал его ухмылку.              — И в чём же она?              — В чувствах. В возвышенной и неодолимой нежности, которая ниспослана свыше. Когда Йеннифер пришла ко мне, в этом ты не ошибся, она была уязвима. Обнажила передо мной не только своё совершенное тело двадцатипятилетней девицы, но и ту часть себя, которую мы, поэты, называем душой. Я впервые посмотрел на неё под иным углом, заглянул в глаза, так глубоко, что увидел чистое естество, то, что таится и скрыто. Ты же знаешь, раньше я ведь считал её несносной ведьмой, своевольной и возмутительной бабой, грубиянкой, вертящей мужиками, так вот, вчера мне открылась иная, противоположная чарующая ипостась. Вчера я понял тебя, твоё влечение к ней, твою тоску и желание наступать раз за разом на одни и те же грабли. Йеннифер словно небесное светило, которое и дарит жизнь, и сжигает дотла.              Лютик закончил речь, утёр со лба выступившую испарину. Геральт смотрел на него долго, даже остановился, циничная усмешка, которой он защищался от правды, медленно сползала с лица. Наконец, он тряхнул головой и сказал, продолжая путь:              — Нет, она точно тебя заколдовала, ты второй раз за час восхваляешь её и идеализируешь. Надо спросить, есть ли в деревне ворожея, чтобы избавить тебя от чар. Прибавь шаг.              — Я и так едва за тобой поспеваю. — Лютик не лукавил против истины, быстро перебирал ногами, поднимая пыль, лютня била по спине. — Но не стоит спешить, Геральт, то, что руководит мной, не имеет к магии никакого отношения. Разве только к природной. Йеннифер не заколдовала меня, а околдовала — мягкостью, женственностью, тонкой душевной изящностью. Она ранимый человек, хотя, признаю, по-прежнему остаётся несносной, порой просто невыносимой ведьмой.              — Она ведьма и есть, — сказал Геральт. — Лютик, она использует людей в своих интересах.              — Но ты же её любишь?              Геральт промолчал.              — Почему тогда не могу полюбить я? — спросил Лютик, уворачиваясь от погнавшегося за ним пёстрого индюка.              — После старьёвщика идём к ворожее, — отрезал Геральт, исключая споры.              Впереди замаячила та самая площадь с лавками ремесленников и торговцев, поток людей и телег увеличился, приходилось быть внимательным, чтобы не попасть под копыта. Лютик отложил разговор на потом, заинтересовавшись изделиями шорников и портных, немного отстал от Геральта, а потом и вовсе потерял его из виду, привлечённый перебранкой башмачника и недовольного клиента, у которого от новых сапог натёрлась большущая мозоль. Башмачник свою причастность отрицал и отказывался возвращать деньги. Клиент настаивал, демонстрируя оную, весьма дурную на вид, мозоль. Вокруг образовалась толпа зевак, к которой присоединился Лютик, с жаром участвовал в сваре, подначивая то одну сторону, то другую, пока его не вытянул ведьмак.              — Геральт, мы уже почти выяснили истину! — упрекнул трубадур, сдувая со лба влажный локон.              — Идём, — не отреагировал Геральт и направился прочь с площади, однако, не к ворожее — ворожеи в деревне не было. Они прогулялись по деревне, трём её улочкам, заглянули на мельницу и на берег узкой реки, притока Понтара, где мужики в лодчонках удили рыбу, пошатались по развалинам бывших военных укреплений и вернулись на постоялый двор. Лютику так и не удалось убедить приятеля, что он в здравом сознании сыплет любезностью в адрес Йеннифер, с каждым комплиментом тот всё больше уверялся в своей правоте.              — Геральт, ты поразительно упрям, — сообщил поэт, входя в ворота. Начинало смеркаться, и во дворе прибавилось народу, в основном состоящего из местных завсегдатаев корчмы, по виду оборванцев, уже употребивших порцию, а то и две самого дешёвого пойла, а теперь освобождавших место для добавки прямо у забора.              — А ты неимоверно глуп, — беззлобно отозвался ведьмак, обходя пьянчуг по дуге, остановился у бесколёсой телеги.              — Может, я и глуп, но моего ума хватает, чтобы видеть, как ты, Геральт, оттягиваешь время. Ты стоишь, уставший, со смыкающимися веками, когда до кровати остался десяток шагов. Ты боишься столкнуться с Йеннифер. Ты не знаешь, как себя с ней вести.              Ведьмак промолчал, наблюдая, как мальчонка, хозяйский сын, прутиком подгоняет гусей в огороженный ивовыми прутьями загон.              — Тебе надо добыть для неё сирену, — сказал Лютик. — Это самый простой способ помириться. Хотя бы пообещать. Ей важно, чтобы условным отцом ребёнка был ты.              Внезапно воздух между телегой и корчмой зашипел, зарябил, громыхнуло, повеяло ветром, и в локте над землёй вспыхнул мутный диск размером в человеческий рост. Пьянчуги попадали под лавки, гуси всполошились, захлопали крыльями, громко гогоча, Лютика отдёрнул Геральт, тот и сам спрятался за телегу. Только мальчишка стоял и во все глаза пялился плавно возникающий в сумерках портал.              Спустя пару мгновений портал перестал мерцать и стабилизировался. Из колеблющегося точно кисель марева чинно выступила Йеннифер, придерживая длинную бархатную юбку. Выступила, топнула каблучком, надменно осматриваясь, и тут же согнулась пополам, ухватившись руками за живот, сотрясаясь в сухих спазмах.              — Йен! Йеннифер! — Геральт и Лютик одновременно выскочили из-за телеги, подбежали к ней, поддержали за плечи. Портал к этому моменту исчез. — Дьявол побери! Что случилось? Ты цела?              — Цела! — Йеннифер отпихнула их руки и разогнулась, тяжело дыша. В лице не было ни кровинки, на карминовых губах блестела вязкая нитка слюны, свисала до точёного подбородка. Чародейка немедленно её стёрла, с отвращением посмотрела на свои пальцы.              — Что это? — влез Лютик. — Тебя едва не вырвало? Я всегда говорил, что порталы опасны. Геральт, поддерживаешь меня?              — Ты в порядке? — спросил ведьмак у Йеннифер. Поднял руку, но так и не коснулся её щеки или волос, буйными чёрными волнами рассыпавшихся по плечам, опустил.              — Откуда вы здесь взялись? — огрызнулась магичка, что-то шепнула, и влага на пальцах высохла. Йеннифер мимолётно зыркнула на выкрикивающих пошлости пьянчуг, задрала подбородок и шагнула по направлению к корчме, но ноги подкосились, она покачнулась и, наверное, упала бы, если бы подоспевшие Лютик и Геральт не подхватили за локти и талию.              — Тебе надо к лекарю, — сказал Геральт. — Вызови Трисс.              — Ты хочешь увидеть Трисс? — Йеннифер метнула в него молнии, к счастью, не буквально. Вырвалась из объятий. — Я сама лекарь. Со мной всё нормально, жить буду, а ты можешь навестить очередных чудовищ, они заждались тебя в бору.              — Довольно ссор, — развёл их Лютик. — Вы являетесь потехой для оборванцев. Куколка, смени гнев на милость и прости нашего бестолкового упёртого друга — он согласился поймать тебе сирену.              — Я не соглашался, — опроверг ведьмак, — не привирай, Лютик.              — Ну почти согласился. Я не привираю: ты не сказал нет.              — Я просто не успел.              — Но всё же не сказал. А если не было произнесено, значит, ты ещё думаешь над ответом. — Лютик перестал дурачиться и закончил серьёзно: — Подумай, Геральт. Хорошенько подумай и согласись.              — Так, достаточно! — взмахнула руками чародейка, призывая заткнуться обоих. — Полемикой занимайтесь в другом месте, без меня. Хоть до белого каления можете обсуждать и трактовать свои слова, а меня избавьте от подачек и одолжений, всё, что мне нужно сейчас — это бутылка вина и горячая лохань.              Взмахнув подолом, гордо выпрямив спину, Йеннифер удалилась. Походка её была твёрдой, следы недомогания исчезли, будто не бывало. В вечернем воздухе остался шлейф сирени и крыжовника, быстро растворяющийся в превалирующих ароматах помоев, птичника и отрыгиваемого пьянчугами перегара.              Геральт играл желваками, глядя, как чародейка, виляя бёдрами, входит в корчму, и едва дверь захлопнулась, рванул туда же. Стиснутые челюсти не предвещали ничего хорошего, о восстановлении любовных отношений, перемирии речь вряд ли шла. По дороге ведьмак отбросил вывалившегося из корчмы мужичонку в соломенной шляпе, решившего проветриться в неудачный для себя момент.              — Эй, ты что замыслил? — кинулся за приятелем Лютик. Догнал быстрыми скачками, придерживая бьющую по спине лютню, юркнул за ним в дверь. — Твоя физиономия как оскал куролиска, которого ты убил в пещерах в Каингорне. Очень пугающая физиономия… А-а, неважно! Постой!              Он с трудом поспевал. Геральт мчался широкими шагами, в единый миг пересёк горланящую разными голосами залу, перемахивая через две ступени взлетел по скрипящей и проседающей под его стремительным броском лестнице, едва не вышиб дверь на втором этаже и, только очутившись в сумрачном коридоре, запнулся. Повёл носом, втягивая застоявшиеся запахи плохо вентилируемого помещения, и безошибочно двинулся к комнате, которую занимала чародейка.              Заминки хватило Лютику, чтобы отдышаться, и, проскочив следом, обозреть всю картину и не пропустить не слова из последовавшей далее перебранки.              Комната чародейки, как он и предполагал, действительно имела на четверть большую площадь, чем предоставленная ему, и была лучше обставлена, над кроватью даже висел гобеленовый балдахин, правда, изрядно вылинявший из синего в серый и лишившийся части кисточек, некогда служивших украшением. Выщерблины в полу закрывал приличный шерстяной ковёр, белёные стены оживляли пейзажи и натюрморты, на окнах с чистыми занавесками уцелели горшки с фиалками и фикусом.              Йеннифер стояла перед маленьким туалетным столиком, на кончиках её пальцев, отражаясь в зеркале, пылали огоньки, которыми, она, верно, собиралась поджечь свечи в трёхрогом канделябре.              — Похвальная расторопность, — произнесла она на звук растворившейся двери. Подожгла по очереди три фитиля и обернулась, огоньки погасли, вместо пальцев разгораясь на свечах. — Поставь вино сюда…              Чародейка замолкла, увидев, кто нарушил её покой. Поставила руки на прелестную тонкую талию, но не успела ничего спросить — Геральт шагнул вперёд:              — Сними чары с Лютика.              Трубадур открыл рот, но получил убедительный знак не вмешиваться, громко вздохнул и со скучающим видом сел на накрытый дерюгой сундук, уместил лютню на колени, тронул струну. Йеннифер свела чёрные бровки и внимательно посмотрела на него.              — На нём чары? Какого рода? Я не улавливаю воздействия магии.              — Не изображай невинность, Йен, ты сама их наложила, тебе лучше знать. Приворот, манипулирование или что ещё.              — Ты, видно, бредишь, ведьмак, — осекла его Йеннифер, скрестила на груди руки. — У тебя галлюцинации от болотных газов, которыми ты надышался, гоняясь за туманниками. Я не накладывала чары на виршеплёта, мне ни к чему. Что мне даст его любовь? А для манипулирования он совершенно бесполезен, только и умеет, что балаболить.              — Зачем ты так грубо, Куколка? — картинно обиделся Лютик. — Я талантлив во многих вещах, и утром ты это, насколько мне не изменяет память, признавала. Но сейчас я напомню о другой своей способности — я лучший специалист по убеждению Геральта в совершении подвигов ради прекрасной дамы, например, таких, как переступание через собственный кодекс и умерщвление морского чудища, именуемого сиреной.              — Вот! Вот опять! — воскликнул Геральт, указывая на него. — Ты слышишь, Йеннифер? Он десятый час к ряду уговаривает выполнить твою просьбу и поёт тебе дифирамбы, разве только стихов в твою честь не складывает, но этот этап ещё впереди. По-твоему, он делает это по доброй воле?              — А по-твоему, он, бабник и поэт, не в состоянии петь дифирамбы без чар? На моей памяти он каждую мало-мальски смазливую девку осыпает комплиментами, уместными и неуместными. Или дело исключительно во мне? Исключительно для дифирамбов мне Лютику нужны чары? А, Геральт?              Геральт дёрнулся, как от неожиданной пощёчины, но совладал с собой, встряхнулся. Ответил с невозмутимым достоинством:              — Возможно, я выразился бестактно, извини, но и на моей памяти, насколько она мне не изменяет, Лютик не отличался излишней симпатией к тебе, Йен. Более того, он не упускал случая подчеркнуть твои недостат… тёмные черты твоего характера, - поправился он, - гиперболизировать их, говоря его языком. Ты не входила в круг его влечения. А сейчас, совершенно вдруг, без предпосылок, он оказывается с тобой в койке и без умолку трещит, расхваливая тебя. Да, извини, мне кажется это странным, такой уж я подозрительный ведьмак, ничего не могу с собой поделать.              — Я уже давно молчу, — вставил Лютик, наигрывая минорную мелодию.              Йеннифер на мгновенье стушевалась, поникла, густые, подкрашенные тушью ресницы опустились, на лоб упали две буйные прядки, губы уязвлённо надулись. Потом чародейка гордо вскинула голову.              — Как же баллады? — спросила она, обращаясь к ведьмаку. — Они есть в твоей памяти? Разве не описываются в них мой пленительный стан, глаза точно бездонные фиолетовые озёра, румяные ланиты, моё пылкое сердце, способное на любовь и самопожертвование? Разве не зовусь я в балладах желаннейшей из женщин, прекраснейшей из чародеек? Разве баллад не десятки? По-твоему, я каждый раз зачаровывала поэта, когда он брал в руки перо и пергамент?              — Баллады Лютика — нагромождение чепухи, — произнёс Геральт, впрочем, без напора, даже сконфуженно, как пойманный на противоречиях в экзаменационном ответе оксенфуртский жак.              — Так вот чем ты меня считаешь! Чепухой! — воскликнула Йеннифер и отвернулась, зябко обняла себя руками, тёрла щёку.               Геральт неловко переступил с ноги на ногу, глухо чертыхнулся. Лютик не видел его лица, лишь спину с мечом в кожаных ножнах, но мог поклясться, что ведьмак раскаивается в сказанном сгоряча, ругает себя. Он отложил лютню на сундук рядом с собой.              — Может, мне пойти посмотреть, где так долго задержалось вино?              — Ступай! — выкрикнули оба.              Лютик встал, сделал шаг к двери и резко остановился.              — Тьфу! Собачитесь, будто враги заклятые, не замечая, что доставляете друг другу огромнейшую неприятность. Знаешь, в чём твоя проблема, дорогой мой Геральт? Тебе кажется, что ты иной, один на свете не такой, как все, что всё лучше других знаешь, что всё лучше других видишь, прямо насквозь. Тебе безо всяких оснований причудилось, что в поведении моём много нездорового, и ты тут же помчался вершить справедливость, которая есть только в твоей голове. Может, тебе лихо, что я приударил за твоею зазнобою, к которой ты сам не осмеливаешься подойти? Да вот я не виноват, что ты вместо того, чтобы удосужиться достать ей звезду с неба, вернее, сирену из моря, колешь и ранишь её ещё больнее.              — Ты кончил? — процедил Геральт, когда наступила пауза.              — Нет! — вздёрнул подбородок Лютик. — Я не виноват в твоей чёрствости, дорогой мой друг, и советую поскорее с ней завязывать, чтобы после не пожалеть. А что касается моего влечения к Йеннифер, так я всегда бегал за девчонками, даже если они родились раньше, чем изобрели двухлемешный плуг. Я образно, прости, Куколка. И в том, что моё внимание легло на столь противоречивую женщину, поверь мне, тоже нет ничего сложного и удивительного, других-то не было. За исключением Мотылька, дочки корчмаря, но она слишком неопытна для меня.              Йеннифер бросила испепеляющий взгляд из-за плеча.              — Всё-то ты складно рассказываешь, всё-то ты знаешь, — ухмыльнулся Геральт, пряча истинные чувства.              — Конечно. Мне дано разбираться в людях. Я знаю, отчего ты злишься и скрипишь зубами. Ты хочешь помириться с Йеннифер, но при этом не хочешь ей уступать, втайне надеешься, что она отступится от своего намерения родить ребёнка, чтобы тебе не пришлось убивать сирену. И ещё, теперь, когда ты знаешь, что Куколка не прибегала к чарам с целью отомстить тебе, и у нас произошло по взаимному согласию, ты ревнуешь.              — Я не ревную.              — Не ревнуешь? Ну и вот отлично! Тогда идёмте скорее ужинать, я, мать вашу, чертовски голоден, а вина, чует моё нутро, мы так и не дождёмся, те выпивохи, что горланили в корчме, видать, вылакали все хозяйские запасы, сволочи. Идёмте!              Подавая пример, Лютик вышел из комнаты, миновал тёмный коридор и зашагал вниз по лестнице, навстречу запахам горохового супа, жареной баранины, лепёшек и горчащего пива, на звуки пьяных завсегдатаев. Как поступят его спутники, он не брался предсказать, с одинаковой вероятностью те могли продолжить кидать друг в друга обвинениями или заняться любовью. Впрочем, второе могло стать следствием первого. Но, дойдя до нижней ступеньки, чуткий слух менестреля уловил, как дверь наверху распахнулась и сначала по дощатому полу затопали тяжёлые сапоги, за ними еле слышно порхнули более лёгкие женские туфли.              Лютик улыбнулся. Полпути к примирению пройдено, но не стоило ждать, что Геральт окончательно сдастся и войдёт в портал на острова Скеллиге, а значит, мечтам чародейки о ребёнке в ближайшей перспективе не суждено сбыться.              В этот момент Лютик не подозревал, как сильно он ошибался.