Нужная любой

Сказал, что любит, назвал «набитой дурой» и пообещал, что они преодолеют все разом навалившиеся невзгоды. Выдал всё менее чем за пять минут. И вывернул душу, если там, конечно, ещё осталось что-то, кроме зияющей дыры, выжженного поля, непроглядной бездны. Его голос — голос человека, чьё терпение, треснув, надломившись, беснующимся морем вылилось через край; человека, которого она довела в срок меньше, чем за полгода, — впервые звучал так жестко и сердито. На мгновение ей нешуточно стало боязно, что Геннадий мог бы сорваться. Доведённый до точки кипения её капризами и выходками, мог бы не обойтись одними только словами. Но его руки вздрагивали и поднимались лишь для того, чтобы отобрать у неё ненавистные таблетки и обнять хрупкие, трепетные плечи. Она же играла на натянутых нервах, словно лауреат международных конкурсов на струнах своего инструмента. Выводила на эмоции, не прилагая к тому особых усилий. Задевала, ранила, уничтожала и тянула на дно вместе с собой. Но сдавливала сердце Кривицкого болью и переживанием, охватывала щемящей любовью и нежностью оттого не меньше. Даже пресловутая «дура» из его уст звучала слаще и добрее, чем любая попытка назвать Ирину «любимой» — назвать этим приторным определением, — которую он мог бы предпринять, но не предпринимал. То ли не по нраву ей были эти словесные нежности, то ли были они не к месту и не ко времени. Наверное, выбирая, как именовать несносную, но до конца дней обосновавшуюся в сердце начальницу, он руководствовался каким-либо из этих вариантов. А она так прониклась его выступлением, так удивилась обнажившимся, раскалённым эмоциям, что самым большим желанием той острой минуты стало странное желание взять контроль ситуации его голову в свои руки и накрыть его губы солёным поцелуем. То ли сказать ему «спасибо» за поддержку таким изощрённым способом — без слов, то ли этим же изощрённым способом закрыть ему рот, призвать замолчать. Ведь правом рвать и метать в их дуэте владела лишь Павлова. Жизнь переменилась ещё тогда — когда он вернулся со словом «навсегда», когда её алым пятном уложила на асфальт синяя девятка и судьба удивила в очередной раз, хотя казалось, что сильнее невозможно. Но сегодня что-то переменилось в ней. И если новые обстоятельства жизни понемногу рождали смирение — собственная душа поднимала невиданный ранее бунт. Душа ликовала, ежедневно наполняясь любовью. Карие глаза не заглядывали в её глубины с такой тонкой, робкой нежностью даже тогда, когда точёные ноги уверенно несли роскошную женщину по коридорам и улицам, сражая каждого встречного наповал. Но разум кричал, что это невозможно. Что невозможно любить обречённость, безысходность и ничтожность. Что у Ирины нет никаких оснований держать Геннадия около себя, обязывая помогать, ухаживать, поддерживать, разделять все тяготы её нынешнего существования. Он ведь не клялся быть с ней и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности, и в болезни, и в здравии. А она больше не тешила эту женскую мечту. В своём теперешнем положении — и подавно. И мысль о том, где была бы она, не будь рядом Кривицкого, пустила корни в самом тёмном уголке души. Быть может, должна была рождать чувство непомерной благодарности, но отчего-то вынуждала тонуть в сомнениях. Перебирать страхи и, гадая и предполагая, убеждаться, что мужчиной двигал лишь долг. Какая-то неискупленная вина прошлого. — Мы справимся. Мы обязательно справимся, надо только набраться терпения. Ещё чуть-чуть, пожалуйста. Я понимаю тебя как никто. Глупенькая, я же люблю тебя! Только он, наплевав на все её предрассудки и убеждения, исступленно целовал руки, щёки и губы. Без разбора шептал какие-то ласковые нелепости и сказки, заставляя забываться, теряться за пределами жестокой реальности и безоговорочно верить. «Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя», — бесконечным и протяжным эхом звучало в Ирине, когда она бездумно ковыряла поздний ужин своего персонального шефа. — Совсем не вкусно? — Геннадий, которому вдруг стало неловко опустошать блюда в одиночку, отставил тарелку. — Что? — она вздрогнула, словно проснулась от длительного, туманного сна. — Нет, прости. Я не голодна. — Ир, ты последний раз ела ранним утром, — он помрачнел, как обычно бывало в минуты перехода темы из шутливого настроения в серьёзное. — О чём ты постоянно думаешь? — Ни о чём, — Павлова пожала плечами, выражая полное отсутствие как намерения продолжать, так и малейшего интереса к разговору. — Я спать хочу. Устала как-то… Поможешь? Последнее слово — эту маленькую просьбу, без которой жизнь теперь сделалась невозможной, каким бы громким ни было её «Я сама!» — Ирина всякий раз выжимала с особой неприязнью. Всякий раз чувствовала высшую степень унижения и представляла чувства Геннадия. Плохо скрываемую усталость, умноженную на хорошо маскируемое отвращение? — Мне, Егорова, хорошо. С тобой, Егорова, возиться — одно удовольствие. Только он протестовал любой её подобной мысли — даже неозвученной. Называл своей девочкой, обнимал так крепко, что сердце через грудную клетку словно прикасалось к её сердцу, и был готов носить на руках — столько, сколько потребуется, сколько им отмерит судьба. Хотя бы и до конца. Пусть навсегда так. Но вместе. — Доброй ночи, — Кривицкий поправил подушку и, невзначай, бережно и невесомо проведя ладонью, задел светлые волосы. — Я буду надеяться, что ты действительно будешь спать, а не разглядывать потолок, как это обычно происходит. — Следишь за мной? — натянув одеяло повыше, едва ли не к самому носу, Павлова прищурила глаза. — Нет. Волнуюсь. Она молчаливо рассматривала его блестящие в ночной полутьме спальни глаза, пока неловкость паузы не стала ощущаться так отчётливо. — Спокойной ночи, — прервав образовавшуюся тишину, в которой можно было различить лишь стук сердец и неровное дыхание, Ирина отрезала любые пути к развитию диалога. — И сам спи. У вас с Брагиным тяжёлая операция, если не забыл. — Не забыл, — как-то непривычно тяжело выдохнул Геннадий и, отойдя к двери, остановился в полуобороте, прежде чем скрыться в глубине пустых комнат. — Если что — зови. Я рядом. «Рядом, рядом, рядом», — осталось летать между стенами спальни, когда шаги мужчины перестали быть слышными. Если она отчаянно хотела найти во взгляде Кривицкого хотя бы каплю омерзения и позорной жалости, то вновь проиграла. Могла ли думать, каким великим было его желание задержаться на её губах теперь, когда там, в кабинете гнетущей атмосферы и вырвавшейся на волю остроты переживаний, он позволил себе громкое признание — начал объятиями, но закончил вкусом её слёз, отпечатками черной туши на своих щеках? Не могла. Но самой большой тайной безмерно хотела. Мог ли думать Геннадий, что сегодня причиной её извечной, ставшей дурной традицией бессонницы будет не самобичевание на грани жалости к своему положению, а ворох мыслей о нём? О его роли в её жизни и судьбе — роли одновременно новой, как и давным давно предопределённой. О том, как неожиданно, но предсказуемо правильно выглядели её ладони на его щеках, её плечи — под его руками, её губы — на его губах. Не мог, конечно. Но часто видел в редких снах мир, где их не разделяют ни расстояния, ни страны, ни стереотипы, ни даже межкомнатные стены. Сойдутся ли, пересекутся ли когда-нибудь её мечты и его сны, так долго казавшиеся друг другу параллельными? Сон не шёл. Бессонница, долгими белыми днями ожидающая своей мучительной ночной игры в тени, после полуночи властвовала и над Ириной, скользящей взглядом вслед за пятнами света на потолке, и над Геннадием, пальцами выстукивающим по собственной груди тревожную дробь, прислушивающимся к каждому шороху за пределами своей скромной обители, пытающимся угадать: спит или не спит, даёт себе отдохнуть или продолжает изводить? Каждую ночь, оставляя Павлову одну на огромной кровати, покидая их её спальню со словами «Я здесь, я рядом — только позови», он уходил с тяжёлым сердцем. Но она не рассматривала других вариантов, не дарила и повода обнадёжиться. Так было удобно? Правильно, подобающе, по чьим-то законам и устоям? А хотелось неправильно. Как велит тяжёлое сердце и соглашается поверженный разум. Чтобы держать руку не под подушкой, а на её талии. Чтобы делиться теплом — надёжнее, чем холодное одеяло. Чтобы целовать плечо, с которого сползла пижамная рубашка, и шептать для хорошего сна что-то бессмысленно нежное, которое она непременно сочтёт за сказки, но которое во что бы то ни стало окажется их будущим. — Ген… Гена! — в каком-то неизвестном часу ночи Кривицкому причудилось, будто едва слышный голос позвал его. Боясь спутать продолжение сновидения-миража с реальностью, он спешно поднялся, и яркий экран телефона, ослепив, сообщил ему о пятнадцати минутах третьего. Стало быть, его пожелания доброй ночи не обрели успеха у женщины-загадки. Бесшумно добравшись до её спальни, — вдруг ему всё же показалось, и она давно видит красочные сны? — Геннадий вошёл и, к своему страху и сожалению, столкнулся со стеклянным взглядом, обращённым прямиком к нему. — Что такое? Плохо, больно? Где болит? — Не болит, — отмахнулась Павлова. — Не спится. Дай таблетки. — Что? — Кривицкий, невесело усмехнувшись, присел на край кровати с её стороны. — Нет, родная, давай сама, своими усилиями. — Мне тебе «пожалуйста» сказать? — её глаза сузились до тонких линий, полыхнувших во мраке комнаты заметным зелёным огнём несогласия и разочарования. — И молить о пощаде? — Не стоит. Если тебе ничего не нужно, если у тебя ничего не болит, то я очень рад, — он всплеснул руками, выражая симпатию этому отрадному известию. — Пойду не спать дальше. — Нужно! — чуть громче, чем предполагала ночная тишина, отозвалась Ирина. — Одну. Пожалуйста. — Нет. — Нет? — вскинув брови, она переспросила. — Нет, — решительно отрезал Кривицкий, поднимаясь, чтобы снова вернуться к себе. Продолжить бесконечную, надоевшую, одну из многих, но одинаково опостылевшую ночь. Однако холодная рука внезапно успела перехватить его запястье, останавливая, вынуждая задержаться. — Гена… Останься. Она в который раз держала в своей власти его сердце. Вот и в это мгновение едва различимый шёпот отозвался в мужчине болезненным уколом горечи. Так звучала беспросветная обреченность. Но если тому суждено, он заменит ей любые таблетки. Станет её панацеей. Позабыв своё самочувствие, принеся в жертву свой сон, будет разделять с ней бессонницу — что, если поможет, что, если он станет её спасительным лекарством? — Посидеть с тобой? — Кривицкий возвратился на край кровати, подпирая её ноги. — Нет, — она поджала губы и отрицательно закачала головой. — Нет? — вторя такому же недавнему вопросу, он ухмыльнулся. — Нет, — тыльной стороной ладони — как могла дотянуться — Ирина провела по рукаву его пижамы. — Не спать вместе останься. Геннадий, до этого разглядывающий темноту комнаты перед собой, выпрямился, как туго натянутая струна, и обернулся к её лицу, чтобы отыскать в глазах следы серьёзности. Может, послышалось? Это приглашение занять пустующую, когда-то ему хорошо знакомую, но сейчас ледяную — холоднее, чем любимые руки — половину кровати? Будто прочитав его мысли и разгадав сомнения, Павлова похлопала по постели слева от себя. Не став задавать глупых вопросов, боясь проснуться раньше времени и бесстыдно оборвать этот светлый сон, он забрался под огромное одеяло. На потолке и вправду какими-то гипнотическими движениями плясали витиеватые тени — только смотреть на них и оставлять без внимания лежащую рядом женщину было преступлением. Может, эпизод, который видел больничный кабинет, был её случайным душевным порывом? Или вовсе видением, которое он ошибочно принял за реальность, — фантазией воспалённого воображения? Была не была. Ведь не рискнуть стало бы ещё одной фатальной ошибкой его послужного списка. Одномоментно с этим риск был последним, о чём думал Геннадий, когда, приподнявшись, наклонился к Ирине и променял объятия мягкого одеяла и комфорт случившейся позы для будущего сна на возможность нависнуть над женским лицом, украсть её внимание и немедля коснуться приоткрывшихся губ. Хотела ли что-то сказать, возразить, воспротивиться? Отвечала с не меньшим желанием и рвением, со всей присущей её особенно бурному, но ныне уязвлённому нраву пылкостью, с непроизносимыми, но ощутимыми признаниями, которыми она ещё долго-долго будет незаметно и безмолвно отвечать на его слова о любви. Отвечала, позабыв свои страхи и догадки — чтобы бессонница, злорадствуя, вдруг увидела, что Павловой не нужно ждать рассвета, чтобы успокоиться, спастись, надеяться и верить в свет. — Я всё думал, если не сделаю это снова — не сделаю так, как хочется и как нужно, а не мимолётно, — мои шансы уснуть так и останутся ничтожно малы, — отстранившись перевести дыхание, Кривицкий отчего-то захотел оправдаться. — А мои так и остались… Сделай ещё, — Ирина едва успела сформулировать спутанную мысль, когда её улыбкой — улыбкой впервые искренней, пробившейся сквозь стены защитной иронии, злости и презрения, — снова завладели. Первый снег со звоном бился в окно, заметая следы прошлого. Многое за пределами спальни — случайно обретённого островка из обломков разрушенных сомнений — разом стало незначительным, неважным. Она думала, что не одна. Что есть с ней тот единственный человек, готовый разделить все выпавшие на долю испытания. И другого, и большего не надо. А он думал, что нужен ей рядом. Что она может кричать, язвить, обижаться, ругаться и бесноваться, но одинаково любить — пусть и не торопиться выражать это. И всё остальное — неважное, мелочное, пустое, всё остальное — суета. — Хочешь, я расскажу тебе сказку? — пробормотал Кривицкий в её плечо спустя несколько минут тишины после объявления очередной попытки провалиться в сон и дождаться любимой трели будильника каким-то иным способом, кроме счёта пролетающих секунд ночи. — Попробуй, — опустив веки, Павлова усмехнулась. — Жила-была девочка с прекрасным именем: совпадение ли, но восходило это имя к древнегреческой мифологии, к богине мирной, спокойной жизни. Только в характере совпадений не случилось. Не случайно, видимо, у богини отцом был Зевс, а матерью — Фемида. — Какие познания! — А то! Так вот… Время-то не стояло на месте. Девочка превратилась в очаровательную девушку, потом — стала шикарной женщиной, но одно оставалось неизменным. Ирина хотела было рассмеяться очевидности своей незадачливой Шахерезады, но сладкие речи так хорошо туманили разум, что она продолжала лежать с закрытыми глазами, не имея сил подавить полуулыбку. — Только что придумал? — Почему это? Всегда знал. Не отвлекай меня! На чём я остановился? — он возмутился и, устроившись поудобнее, принялся доставать из недр памяти «новые детали». — Да, одно оставалось неизменным: казалось, все проблемы мира сыпались к её ногам. Все дурные люди, все возможные и невозможные неприятные ситуации — щедрая судьба не скупилась на беды. А всем вокруг иногда казалось, что эта женщина сама повелевает проблемами. Может создать их любому. Гордая и своенравная — ей неведомы сочувствие и сожаление, эмпатия и приторная любезность. Но это было не так. Но мало кто знал о ней правду. Говорят, что всем даётся ровно столько испытаний, сколько они способны одолеть. Но ей почему-то выпало слишком много. И никто почему-то не спросил, хотела она того или нет. Улыбка давно сошла с лица Павловой, а Кривицкий и сам замолчал, пытаясь сглотнуть непрошенный ком в горле. Однако, собравшись с мыслями, продолжил плести свой сюжет: — Судьба не оставила ей выбора. Но дала всё то, чего хватило бы преодолеть все невзгоды. Дала имя богини. Дала сильный, ломающий глухие стены характер. Дала людей рядом, для которых эта сильная и упрямая — свет и смысл. Только упрямство не было ей положительной чертой. Почему-то была она упрямой и уверенной не в вере и надежде, не на пути к целям и мечтам, а в сомнениях и страхах, а на пути к самоуничтожению и сумасшествию тех людей, что рядом. Геннадий, о чём-то подумав, вдруг с трудом сдержал порыв рассмеяться. От мыслей, стремящихся стать озвученными, разлилось по сердцу тепло. — Был с ней один такой… сумасшедший рядом. Говорил, что справятся — она не верила. Говорил, что всё преодолеют — она несогласно кивала головой. Говорил, что любит — она всё искала подвох, всё не желала услышать, всё твердила, что не хочет, чтобы ему было плохо. А ему было так хорошо. Хорошо видеть её каждый день. Любую. Нужную любой. Хорошо наблюдать, как в её глазах дожди сменяются солнцем. Как она умеет смеяться и шутить — пусть даже с ним, над ним. А как смешно злится!.. Кривицкий склонил голову направо, тихо-тихо произнёс любимую вариацию знакомого имени греческой богини и не услышал никакого ответа. И не закончил свою сказку — сюжет её, каждая её перипетия давно были ему известны. А финал они напишут сами. Ирина спала. И только солёный след, нежданно сбежавший от уголка глаза к уху, слабо блестел в проникающем в спальню свете уличных фонарей. — Нужная любой, слышишь? Поверь. Это ведь не сказка была — твоя жизнь.