Чтобы оно за мною мчалось, за мною вслед

      Иногда Лёве кажется, что жизнь играет с ним извращённую пьесу из глупой подростковой книжки. Никудышные реплики в простом как детская сказка сюжете, плоские персонажи и картонный занавес. Пошлость да и только, но нельзя перестать. Вот и играет по заученному сценарию, хотя и сам почти не верит в свою игру.       Был футболистом — стал вампиром, выбрал себе тушку — получил от неё (от него на самом-то деле, но он никому об этом не скажет) по зубам, должен был подчинить — подчинился сам. Вляпался, втюрился, пристал банным листом и верной уличной псиной.       Получил силу пиявца, чтобы защитить — и единственным, от кого стоило бы защищаться, стал сам. И только и мог, что караулить у чужой кровати, отгрызаясь на других, чтобы не трогали то, что его. Его актёрский дебют так ничтожен, что не стоит даже неискреннего «ты же старался».       А когда потом он блевал кровью на палубе Омика , обращаясь обратно в человека под идиотскими олимпийскими знамёнами и розовеющим рассветным небом, ему ведь правда на секунду показалось, что всё закончилось. Что больше не будет в его жизни ни вампиров, ни жажды, ни самоубийственно-отважного мальчика Валерки, разговаривающего с пустотой и изводящего его, Лёву, одним лишь взглядом. Ни одной живой душе не дана такая власть над другим человеком, какая есть у тушки над жаждущим её пиявцем.       Но всё ведь закончилось?.. Сценарий сыгран, реплики дочитаны до последней строки, актёры вышли на поклон. И можно возвращаться домой, к футболу и школьным заботам. Да?       Сейчас Лёва думает, что тогда всё только началось. Что история взяла антракт, затянувшийся почти на три года, что ему только дали распробовать нормальную жизнь, чтобы потом снова макнуть лицом в чужую кровь, стекающую из прокушенной шеи. Что лето в «Буревестнике» так для него и не закончилось до конца.       Он сам привязывал серебряные грузики на сеть. Сам помогал готовить стрелы и распятия. Сам собирался идти с ножом на того, чья кровь когда-то сделала его вампиром, а сейчас бушевала совсем в другом теле. Воистину идея отцеубийства играет новыми красками, ура режиссёру, блистательная подача классического сюжета!       Звериная злость бессилия в чужих глазах опаляет его похлеще залпом выпитой рюмки водки. Валерка вырос. Возмужал, стал серьёзнее и обзавёлся той силой, что приводит в экстаз редкие крохи памяти, что не угасли от времени и обратного превращения. Бывший пиявец, сидящий где-то в глубине Лёвиной подкорки, тянется подскочить, освободить и присягнуть на забытую на омиковой палубе верность. Лишь бы ещё раз почувствовать себя кому-то по-настоящему нужным. Лишь бы перестать ощущать себя бумажной куклой в картонном театре.       Тот же пиявец внутри будоражит ещё одно чувство, не вытравленное из кошмарных снов даже консультациями с психиатром — Лёва так и не смог забыть это жгучее желание впиться в чужую шею. Подчинить, сломать, защитить. Сделать своим и взамен отдать себя. Вот и сейчас, стоит ему осознать, кто перед ним, как уличная псина начинает скакать внутри с радостным визгом: она снова кому-то принадлежит, она нашла своего хозяина.       Хозяина, который рычит от боли от подаренных ей серебряных грузил на рыболовной сети. Лёва думает, что теперь они квиты: Валерка поймал его на крючок, а он Валерку — вытащил на свет неводом, как рыбак — золотую рыбку.       Лёвина золотая рыбка скалит клыки и плавится под обжигающим серебром, но всё так же может исполнить три его желания: подчинить, подчиниться и дать себя защитить. Так будет лучше для них обоих. Так будет лучше для них для всех.       Небо над «Буревестником» горит в Валеркиных глазах. Словно и для него это три года были лишь затянувшимся антрактом. Летом, которое так и не закончилось.       Лёва склоняет голову в немом приветствии. Пришло время возвращаться к истокам.