Часть 1

Её теплые руки ласкали лицо, гладили шею. Её мягкие губы целовали нос и уголок губ. Её яркая улыбка после целомудренных поцелуев заставляла сердце трепетать, колотиться, ломать грудную клетку, кроша кости в крошку. Её смех отдавался эхом, пока шелест листьев и морской бриз играли мелодию для них двоих. Джей расплывается в улыбке, наблюдая за ней. Такая красивая, такая теплая, такая родная. Такая веселая и светящаяся. Живая и здоровая. К глазам подступили слёзы, которые он поспешил вытереть тыльной стороной ладони. Сонми потянулась погладить его по голове, запутав в волосах свои тонкие пальцы, а потом поцеловала в щеку. Лёгкое касание оставило на коже влажный след. Он не хотел, чтобы слезы стёрли эту невидимую отметину, а потому постарался прекратить плакать, стереть солёные капли с глаз. Он прижимает её к себе, зарываясь носом в отросшие волосы и вдыхая родной запах ягодного шампуня. Она гладила его по спине и убаюкивала, словно собственного ребёнка. — Почему, родная? — голос дрожал, он пытался проглотить ком в горле, но тот стал поперёк и душил. Её дыхание касалось шеи, а потом исчезало, позволяя прохладному морскому ветру ласкать его открытую кожу. Контраст температуры вызвал рой мурашек. — Я люблю тебя, Сонми. — шептал ей в шею, а потом поцеловал плечо. Он любит её объятия: мягкие, нежные и теплые. Они обнимались постоянно, ведь Паку всегда было мало. Мало её. Он был требовательным. Отчаянно просил у неё тактильности, словно маленький ребёнок слезливо просит игрушку в магазине у матери. — Почему? — он хрипит от подступающих слёз. Горло болит, режет изнутри. — Пожалуйста, скажи что-то. Её губы коснулись его виска, пока руки то и дело гладили его спину и плечи. — Прости. — нежный голос ласкал слух. Он чувствует, как она растворяется в его руках, исчезает, словно пыль. Он из последних сил хватается за её силуэт, но не может собрать её обратно. — Нет. — отчаянно противостоит ей, хватаясь руками за её тело, пока она продолжает мягко улыбаться ему. Её янтарные глаза блестят, сияют и светятся. Они переполнены любовью. — Нет-нет-нет. — словно в бреду твердит парень, пока первая слеза катится по щеке. — Нет, Сонми. Нет, не бросай меня. Пожалуйста. — Я люблю тебя. — тихо шепчет и полностью растворяется перед ним. Джей раскрывает глаза и вскакивает с кровати от услышанного собственного крика. — Нет. — он оглядывается в темной комнате. Луна бесстыдно наблюдает за ним через открытое окно, пока тёплый летний ветер гуляет по комнате из-за открытой оконной рамы. Но ему совсем не тепло. Холодно невыносимо. Её нет рядом. Он один. Он садится на кровати, зарываясь лицом в собственные ладони и отчаянно плачет. В груди болит, сердце сдавливает и кровоточит. — Джей? — женщина приоткрывает дверь подростка. Он не отзывается, продолжает плакать, пока хриплые вдохи и выдохи слетают с его губ. Его рвёт на части. Что-то терзает изнутри, намериваясь разорвать лёгкие, сердце, мышцы, кожу, раскрошить кости. Намериваясь задушить. Женщина подходит ближе, жалобно смотря на собственного сына, и молча садится на кровать рядом, прижимая его дрожащее хрупкое тело к себе. Гладит по спине и шепчет какие-то успокаивающие слова, которых Пак не разбирает и даже не вслушивается. Он слышит только шум и стукающее сердце, бьющееся где-то в горле. Мамины прикосновения теплые, мягкие и нежные, но это не то, что ему нужно. Это не те руки в которых он нуждается, не тот запах, не то тепло. Всё не то. Женщина целует его в лоб, пока он истошно воет себе в ладони от боли, которую ощущает каждой клеточной собственного тела. — Мама.. — он зарывается ей в плечо. — Чш-ш. — теплые пальцы массируют кожу головы в попытке успокоить. Его ломает. Что-то громко трескается на куски где-то внутри. Сердце это, лёгкие или рёбра — не имеет никакого значения. Пусть даже всё вместе. Ему всё равно. И ему так отвратительно плохо. Тело пускает в жар, отчего Джей начинает лихорадочно потеть. Виски пульсируют, голова болит, черепная коробка вот-вот раскрошится в пыль. Он тяжело и прерывисто дышит, жуя собственные сопли, льющиеся водопадом с носа, чувствует солёность во рту и его мутит. Он не помнит как и когда вырубился в руках у матери от истощения, но на утро всё было просто отвратительно. Солнце режет глаза, пытается целовать щёки, что очень злит. Во рту сухо, как в пустыне. Он чувствует отвратительную липкость на лице от слёз и соплей, которые мама пыталась оттереть влажными салфетками, но в темноте некоторые места пропустила. Тело ломит, голова трещит по швам, грозится взорваться, чтобы мозги попросту разлетелись по комнате, а глазные яблоки разорвало в клочья. Вставать не хочется совсем. Он переворачивается на живот, кутаясь в одеяле с головой и пряча лицо в подушке. Положение не особо удобное из-за того, что дышать тяжело, но ему всё равно. Хочется просто стать малюсеньким и спрятаться где-то в норке у мышей, подружиться с ними и питаться всякими отходами, позабыть обо всех заботах. Он чувствует невероятную усталость. И было бы славно, будь это физическая усталость, а не моральная. Хочется исчезнуть, испариться, стать ветром, или может переродиться в птицу и улететь куда-то далеко. Подальше от проблем и переживаний. Стать свободным и не беспокоиться ни о чём. Стать счастливым, в конце концов. Он о многом просит? Почему всё это происходит с ним? Проблема за проблемой. Они наступают на пяты, стирают их в кровь, душат, режут, терзают, сдавливают, сыпят соль на не затянувшиеся раны, словно насмехаясь над ним, напоминая о его беспомощности, слабости, никчёмности и жалости. Люди говорят, мол, не беспокойся, за черной полосой всегда наступает белая, это равновесие. Да вот только какого-то хера его черная полоса никак не закончится. Чонсон думает, что она будет с ним до конца жизни. Да вот только всплывает вопрос, когда этот конец жизни наступит? В 20? В 36? В 53? Может вообще в 81? Сколько ему ещё мучиться? Сколько страдать? Джей думает, что кто-то свыше насмехается над ним, издевается, поедая попкорн, словно смотрит самое интересное кино. Не существует проблем, которые мы не способны преодолеть — твердит из раза в раз мама, а потом сама плачет в своей комнате. Джей слышит и видит абсолютно всё. Он только делает вид, что слепой, глухой и немой. Потеря бабушки и матери, потеря отца и мужа — ударило по состоянию его семьи. Выбило из колеи. Всё произошло так быстро и стремительно, что Пак не успел и глазом моргнуть, как уже стоял сначала перед похоронной фотографией бабушки, а после и отца. Потом ему пришлось стоять перед фотографией собственной девушки, по совместительству подруги детства, в которую был влюблён столько лет, что даже не помнит и сосчитать не может. Старость забрала бабушку. Болезнь забрала отца. Авария забрала любимую. Всё это насело на плечи с виду сильного, но на деле хрупкого подростка. Это душит и давит. Шея и плечи болят от груза. Душа и сердце болят от кровоточащих ран. Пак переворачивается на бок, чувствуя как в горле першит, и замечает на прикроватной тумбе заболиво оставленный мамой стакан с водой. Он тянется к нему рукой, немного задевает, отчего стакан проливает немного воды на простыни. Чонсон раздражённо ругается, думает о том, что потом разберётся с этим всем, и допивает остатки, делая отчаянный глоток. Прохладная жидкость проходится вниз по гортани. С горем пополам парень наконец встал с кровати и поплёлся в ванную комнату, дабы освежиться, принять душ и немного отрезвить разум. Тёплая вода ласкает голое тело, согревает, но этого опять мало. Чертовски мало, чтобы удовлетворить. Из-за усталости и полусонного состояния шампунь попадает в глаза, отчего те неприятно щиплет. Джей тихо ругается и шипит, пытаясь как можно скорее смыть пену с глаз. Сегодня всё идёт наперекосяк. Над ним кто-то точно издевается, испытывает терпение. Он ступает мокрыми стопами на пол, выключая воду в душевой кабинке, вытирается полотенцем и завязывает его на бедрах, принимаясь за чистку зубов. Разглядывать своё отражение в зеркале он не горит желанием, но глаза всё равно оценивающе пробегают я по нагому телу. Выпирающие кости ключиц и ребра, уходящие кубики какого-никакого пресса, впалые щёки и темные круги под глазами от усталости и ужасного режима сна. Выглядит он отвратно. И жалко. Его тошнит от самого себя, выворачивает наизнанку. Никчёмный слабак, распустивший нюни, словно младенец — проносится эхом в голове, бьёт о черепную коробку. Его бы воля и он бы врезал себе, да посильнее. Он, возможно, пошел бы следом за дорогими ему людьми, примерил белые тапочки и самостоятельно лёг в гроб. Даже закрыл бы крышку, чтобы всем остальным меньше мороки было. Да вот не может — мама ведь борется. И он должен бороться. По крайней мере для неё. Ведь как она без своего единственного и горячо любимого сына? Он отдушина, часть её. Он не может позволить себе причинить ей боль, разочаровать. Она нуждается в нём, а он нуждается в ней — безусловно. Не будь мамы рядом — тут же следом бы пошёл за Сонми. На кухне его ждёт короткая записка на маленьком листке бумаги, гласящая о том, что еда в холодильнике, деньги лежат у неё в комнате, если он захочет купить себе что-то, и в конце написано: «Люблю тебя» с сердечком. Трогательно. Приятное чувство разрастается в груди от такой заботы. Какая всё таки сильная женщина — пережила смерть отца в ранние годы, после пережила смерть матери, а потом и мужа. И всё ещё держится. Он восхищается ею. Именно поэтому он не может быть беспомощным ребёнком. Именно поэтому он должен взять себя в руки и преодолеть. Но как же это, блять, тяжело! Всегда проще сказать, нежели сделать. Он действительно очень сильно старается стоять на ногах, держать себя в руках. Но как же это всё трудно. Из раза в раз он падает на колени, сдирая те в кровь, а потом снова пытается встать, сделать ещё один шаг, и снова упасть. Он падает-падает-падает. Всё ниже. Всё больнее. Огромная дыра поглощает его беспощадно и быстро, пока он чертовски сильно старается выкарабкаться наверх, к свету. А его всё затягивает, затягивает и затягивает. Глубже и глубже. Да так, что свет наверху становится всё у́же и у́же. Он теряется в часах, в днях, в неделях. Сколько дней прошло со смерти Сонми? Может это произошло только вчера? Может неделю назад? А может месяц? Он сбился со счёта, потерялся во времени. Он возвращается в комнату, не чувствуя и капли аппетита, и просто садится за письменный стол, притягивая к себе ручку и личный дневник. Слова сами льются, он не обращает внимание и не даёт себе какой-то отчёт. Просто пишет то, что думает, не задумываясь над смыслом и не следуя логической цепочке. В чувствах нет особого смысла, они просто есть, они движут им. Сегодня ты мне снова приснилась. Такая красивая и счастливая. Я чувствовал тепло твоего тела, видел твою улыбку и разглядывал глаза. Такие красивые. Ты помнишь, я всегда тебе говорил, что твои глаза великолепны? Такой редкий цвет. Ты сама была такой уникальной и неповторимой. Я проснулся весь в слезах. Мама меня так крепко обнимала, но это были не твои руки. Мне хочется снова говорить с тобой допоздна, слушать твой голос, наблюдать за тем, как ты внимательно слушаешь мою игру на гитаре. Я не брал гитару в руки уже столько времени.. Мне не хочется играть, ведь ты больше не скажешь, как красиво и гармонично я выгляжу с гитарой. Ты больше не попросишь сыграть твою любимую песню. Мне не хватает тебя, милая... Как же сильно мне хочется, чтобы ты была рядом, гладила мои руки, целовала кончик носа, крепко обнимала, даря тепло. Мне так холодно без тебя, Сонми. Невыносимо холодно и тяжело. Грудь сдавливает, мне тяжело дышать, словно я погряз в болоте и оно затягивает меня всё сильнее и сильнее, ниже и ниже. Этому болоту нет конца. Я скучаю, Сонми. Я так сильно скучаю... Слезы капают на текст, от чего идут разводы чернил, слова расплываются. Он отбрасывает ручку в сторону и хватается за голову, сжимая волосы пальцами. Снова подступает ком к горлу, и как бы Чонсон не старался его сглотнуть — всё понапрасну. Солёные дорожки обжигают щёки, складывается впечатление, что от них останутся уродливые ожоги. Перед глазами и в ушах белый шум. Голова раскалывается. Хочется вырубится, уснуть самым крепкий сном без сновидений, да так, чтобы никогда не просыпаться. Всё это слишком жестоко. Всё это слишком давит. Всё это слишком душит. Всё это слишком тяжело. Всё это просто слишком. Для него. Понимать, что больше никогда не коснешься её лица, не переплетёшь руки в крепкий замок, не обнимешь, пряча её тело в своём от всего мира, не посмотришь в любимые янтарные глаза, которые светятся счастьем и любовью, не поцелуешь желанные и мягкие губы; больше никогда не увидишь её живой и счастливой — невыносимо. Джей раскрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание, пытаясь сморгнуть подступающие слезы, покрывающие глаза пеленой. Он ещё не всё написал, что крутилось в мыслях. Может, я нагрешил в прошлой жизни, что в этой мне пришлось столкнуться с такими потерями. Я не знаю, как с этим всем справится, но я постараюсь. Ради бабушки, которая всегда дарила теплые улыбки и давала шоколадные конфеты. Ради папы, который всегда трепал меня по голове вместо приветствия, и брал меня с собой на рыбалку, чтобы развеяться и провести время вместе. Ради тебя, Сонми, ведь ты навсегда останешься со мной, забрала моё сердце с собой в могилу, и ты всегда беспокоилась обо мне, обрабатывала все раны и говорила, что не хочешь, чтобы мне было больно. Мне сейчас больно, потому что теперь тебя нет рядом и никто больше не скажет мне, что я выгляжу очень мило с растрёпанными волосами, в помятой розовой футболке и серых клетчатых спальных штанах. Никто больше не поцелует меня в кончик носа так трепетно и нежно, как делала это ты. Никто не произнесёт «Лягушонок», ведь это прозвище ты дала мне и это было чем-то интимным и личным. Я действительно постараюсь выкарабкаться, Сонми, чтобы ты была спокойна. Постараюсь стать счастливым, как хотела того бабушка. Постараюсь быть сильным, здоровым и целеустремлённым, ведь отец всегда желал мне этого на день рождения и другие праздники. Я постараюсь справиться.