Ефим

      Мы стоим на краю мира — дальше ничего нет. Ничего не осталось, кроме бетонных обломков, которые были когда-то огромными зданиями. Их просто не стало. Они разрушились. Обвалились и похоронили под собой тысячи жизней. Люди мертвы, размозжены камнями и булыжниками, но кому-то не повезло ещё больше — они остались живы с критическими повреждениями для организма: придавило ноги, руки, половину туловища. Они будут умирать медленно, а мы даже не будем слышать их криков.       Вокруг нас тишина. Но не первозданная, не природная, а урбанистическая, антропогенная. Вокруг отчётливый гул, но кроме него больше ничего нет. Ни людей, ни птиц, ни животных. Ничего, кроме нас. Но даже своё дыхание я не слышу, не ощущаю своего сердца.       Вот к чему мы пришли. ***       С Ефимом мы познакомились в шесть. Меня тогда на детской площадке восьмилетки гнобили. Хотели избить. Смеялись над моей щуплостью: над длинными тонкими руками и ногами, что, похоже, моя семья настолько бедная, что у нас еды нет. Я защищался от нападок:       — Это не так. У нас всё есть, — упёрто повторял я, но меня не слышали.       Надо мной смеялись, толкали в плечи. Я запомнил только огромные бьющиеся друг о друга губы и вылетающую слюну, которая распылялась в стороны, когда обидчики смеялись. Я стирал капли с лица и стоял на своём. Когда меня схватили за майку, пришёл Ефим.       — Чё пристали, а? — сказал он.       Он был не крупнее меня, но взгляд — он отчётливо говорил, что с ним лучше не связываться. Было в нём что-то нечеловеческое. Может быть то, что он смотрел всегда в упор и не моргал, может быть, действовали строго опущенные брови, а может, приподнятый уголок губ, который открывал желтоватые зубы.       Конечно, восьмилетки его не боялись, и зря. Ефим избил их. Он бил как сумасшедший, который может до посинения колотить стену и не беспокоиться о том, что содрал кожу до костей. Ефиму повезло — он бил не стену, а всего лишь человеческую плоть. Главный восьмилетка со здоровыми губами расхныкался и в крови орал, что расскажет всё папе, что Ефима обратно сдадут в детский дом. Ефим лишь предупредительно сплюнул, а потом посмотрел на меня и весь переменился: стал мягче, будто бы нежнее и ласковее. Он спросил:       — Ты как?       Это мне нужно было спрашивать у него — ему ведь досталось: из губы шла кровь, лицо местами красное, рукав футболки порван.       — Спасибо, — тихо сказал я, будучи поражённый его состоянием: его готовностью прийти на помощь и отсутствием страха перед старшими (они же были на два года старше нас!).       — Да херня, — сказал он и снова сплюнул. — Я Ефим. — Он протянул дрожащую руку. Я сразу понял, что это не от волнения перед знакомством, а из-за того, что костяшки болят: их надо было обработать.       — Лука. — Своя имя я говорил как можно тише, но Ефим услышал, засмеялся. Я не обиделся, но не понял, почему с ним это произошло.       — Не только мои предки придурки! — Он проорал это на весь двор, и я понял: мы сойдёмся.       Когда нам исполнилось семь, мы пошли в одну школу, она была в нашем квартале. В один класс не попали, зато встречались во дворе в установленное время и шли друг с другом, обсуждая по пути мультики, фильмы и комиксы. Мне больше нравились мультики Диснея, их музыка и радостная атмосфера, а Ефим предпочитал что-то более олдовое, с буффонадой, например, «Тома и Джерри» и «Розовую пантеру». Я учился средне: чаще получал четвёрки и пятёрки, реже — тройки, двойки — почти никогда, Ефим же вообще не занимался учёбой, и в его случае пятёрки были тем, что встречаешь как праздник. Он говорил:       — Родители к этому относятся с «пониманием». — Он показал кавычки пальцами, выделяя слово ироничным тоном.       — Почему в кавычках? — спросил я, прижимаясь к своим коленям.       — Ну-у, — он вытянул губы трубочкой и так застыл с ними, — не знаю. Они же знают, что я отбитый. Что я — не человек, а что из такого вырастет? Ни-че-го.       — Почему ты — не человек? — не понял я.       Ефим посмотрел на меня своими болотными глазами. Его лицо ощетинилось, будто я задал самый тупой вопрос в мире.       — Ты же слышал.       — Что слышал?       — Что я из детдома.       Это я слышал. Не один раз так Сашка — тот пухлогубый и слюнявый, обзывал Ефима, но я никогда не спрашивал Ефима об этом. Боялся, что это правда.       — И что? — Я сильнее вжался в колени, желая, чтобы Ефим поскорее стал прежним, мягким.       — И то, там не люди растут, а мусор.       — Это не так… — слабо протянул я.       — А тебе откуда знать, ты там был? — Ефим будто задел меня нарочно плечом. Я отпрянул от коленей.       — Я тебя знаю! — закричал я. — И ты — человек. Не мусор! Мусор выкидывают! А тебя никто не выкидывал… — И только тогда я понял, что он имел в виду. Сам с себя всю спесь сбил.       Ефим засмеялся. Во всё горло. Понял, что подловил меня.       — Но тебя же… Усыновили, да? Значит, ты опять стал человеком, да?       — Ты не станешь человеком так просто.       — Тогда… Если я скажу, — я посмотрел на него, — если скажу, что мне ты нужен, что я тебя не выкину, ты перестанешь так думать?       Тогда лицо Ефима изменилось. Упростилось, он слабо улыбнулся, подтянув угол рта, и прикрыл глаза:       — Если ты передумаешь, я покончу с собой.       Почему-то тогда я не придал его словам значения, потому что был уверен, я его не брошу. И я не бросал.       Когда нам было восемь — прямо как Сашке и его дружкам, было ощущение, будто после нашего с Ефимом знакомства прошла целая вечность, Ефим поделился со мной секретом. Мы уселись во дворе на лавочке, он достал два камешка: один белый, другой — серый. На белом фломастером было написано «1», на сером — «2». Ефим их перевернул. Показал, что она обратной стороне ничего нет, а потом сжал их ладошках, потряс для вида и снова положил на скамейку.       — Круто, да? — спросил он.       Я сначала не понял, в чём дело, а потом увидел: теперь у серого камня был номер один, а у белого — два. Они поменялись. Каким-то образом.       — Как ты это сделал? — заворожённо спросил я, крутя в руках камни — нигде больше надписей не было и в руках Ефим не держал других камней, в рукавах он ничего спрятать не мог, потому что был в красной футболке, ничего никуда не падало — я бы услышал.       — Я так могу, — он забрал камни, положил их на скамейку и дотронулся до каждого пальцем, — просто беру и меняю. — И на моих глазах белый камень посерел, а серый камень побелел.       Это была самая настоящая магия.       — Могу белое сделать чёрным, а чёрное — белым! — Он вздёрнул голову, заходил своими болотными глазами. — Вот берёза есть, я уверен, могу её из бело-чёрной чёрно-белой сделать! Охренеть же?       — Охренеть, — повторил слепо за ним я. — А что ещё поменять можешь? А красное синим сделать можешь?       — Только если есть красный и синий предмет. Я могу поменять их цвета местами. Просто так не могу.       — Охренеть, — снова повторил я. — А ты говорил об этом родителям?       — Чокнулся?! — прикрикнул Ефим и убрал камни в карман. — Зачем им говорить? Отправят меня в какой-нибудь цирк, нахер надо?       — А другим… Говорил?       — Никому я не говорил, только тебе.       «Только тебе» грело сердце как горячий пунш холодным осенним вечером.       — Ты же обещал, да, помнишь? — Ефим посмотрел на меня. — Что я тебе нужен. Вот. Ты мне тоже нужен. А раз нужен, я должен тебе всё-всё рассказывать.       Я хотел сказать, что нет, вообще-то, Ефим, ты ничего мне не должен, но я не хотел лишаться очаровывающего «только тебе». Я хотел быть одним. Одним таким важным и нужным.       Я сказал, что сохраню этот секрет, а Ефим сказал, что будет перекрашивать мне вещи в разные цвета, в какие я только захочу. Захочу чёрную рубашку вместо белой? Будет! Розовую? Так и быть! Полосатую? Ну, это мы попытаемся как-нибудь сделать. Но всё, чего я захочу, он для меня сделает. И тогда я вспомнил о его «покончу с собой» — я понял, какую ответственность взял, но я не предполагал, насколько на самом деле она большая.       В период с девяти до десяти ничего толком не происходило. Ефим показывал мне свои чудеса, он научился переносить цвет формами и мог сделать что-то полосатое, спиральное, со звёздочками и кляксами. Таким образом у меня были украшены все зелёные тетради, а цветная бумага в папке почему-то была покрыта зелёными причудами. Объяснить кому-то это было сложно, родители считали, что я сам всё разукрасил, а ещё тогда у меня начали падать оценки и они подумали, что это из-за Ефима. Он не умеет разговаривать красиво, говорит «хер» и громко смеётся, получает двойки и прогуливает школу, а ещё они видели, как он курил под окном дома и как дрался с мальчишками во дворе, сказали, что он плохо влияет на меня, и, когда они это сказали, я впервые повысил на них голос:       — Он мой друг! Да, он не хороший, и что? А кто хороший? Все плохие! Не надо делать вид, будто вы такие правильные!       Родители же сами ругались, курили и пили, почему нам это было нельзя? Тогда я не разговаривал с ними неделю, после уроков напрашивался в гости к Ефиму и сидел у него допоздна. Его родители даже спрашивали, не сбежал ли я из дома, не кричат ли на меня, не бьют ли. Я из вредности молчал: родители родителям всё расскажут. Им нельзя доверять. Вдруг родители Ефима то же самое говорят ему про меня. В какой-то день я даже не захотел уходить, вышел за дверь, попрощался и остался сидеть рядышком на лестничной площадке.       Ефим меня увидел и затащил к себе, уговорил родителей оставить на ночёвку. Дополнительного места для непредвиденных гостей не было, поэтому у меня был выбор спать на полу или с Ефимом. Ефим тащил к себе, а его родители говорили, что утром обязательно отведут меня к моим, потому что те наверняка переживают. Телефона с собой у меня не было, а номер я нарочно не говорил.       Это был первый раз, когда с Ефимом я провёл так много времени. Почти весь день! Такого никогда раньше не было.       — Что с тобой? — спросил в кровати Ефим.       — А что со мной?       — Ты так обычно не делал.       — Захотел и сделал, какая разница?       — Предки что-то сказали?       — Да.       Я откровенно дулся, но почему доставалось Ефиму.       — И чё сказали?       — Сказали, что ты плохо на меня влияешь.       Ефим засмеялся во весь голос, а потом резко оборвал себя, хлопая ладонью по губам.       — Ну, это, наверно, правда?       — Нет, неправда. Я сам плохо учусь, не потому что с тобой дружу. Они ничего не понимают! Им просто ты не нравишься, вот и хотят, чтобы я не общался с тобой. Дураки они. — Я тогда впервые так сказал о родителях.       — Ты не считаешь меня плохим?       — Нет.       На последнем моём ответе Ефим развернулся ко мне лицом и телом. Я не смог его проигнорировать и тоже развернулся к нему. Мы лежали на одноместной кровати, близко-близко друг к другу, наши руки и ноги соприкасались. От Ефима едва заметно пахло сигаретами. Я знал, что он курит, но никогда не придавал этому значения.       — Останешься?.. — неуверенно заговорил он и заёрзал. Мне кажется, я видел, как дрожали в темноте его ресницы. — Останешься со мной?       — Навсегда?       — Ну, нет, — он слегка рассмеялся, — не получится же, мы ведь в разных классах учимся, я имел в виду, что… Ну, это… Просто будешь со мной? А я буду с тобой…       — Я обещал, — я помнил это, не забывал, — и я буду с тобой. Ты мне нужен.       «Ефим — человек, а не мусор».       Я нащупал под одеялом его руку и сжал её. Ефим чуть пододвинулся ко мне и соприкоснулся своим лбом с моим. Он дышал мне прямо в лицо, как и я ему, но это успокаивало. Я закрыл глаза.       Утром мама Ефима — тощая женщина с крашенными сухими волосами, отвела меня домой. Ефима попросила остаться, потому что, наверное, знала, что Ефим может высказаться. Он провожал меня грустным взглядом, и я отвечал ему таким же. На пороге своей квартиры я чувствовал себя совсем неуютно. Мама Ефима держала меня за плечо, говорила, что всё будет хорошо. Родители открыли дверь, увидели меня и не разозлились. Мама подбежала и обняла, отец постукал себя кулаком по лбу. Мама Ефима объяснила ситуацию. Родители вроде бы всё поняли, но я не удержался, вставил свои копейки:       — Это не из-за Ефима, а из-за вас. Потому что вы так о нём сказали.       На моё заявление все взрослые замолчали. Они и так молчали, но теперь будто бы действительно закрыли свои рты. Будто наконец-то услышали меня. Я со злостью посмотрел на маму и папу, поджал губы и ушёл в свою комнату.       После этого отношения стали натянутыми. Всё моё доверие к ним рухнуло. Мы вместе завтракали и ужинали, родители давали мне карманные деньги на обеды в столовой и кино, я говорил дежурно спасибо, но, когда они спрашивали про школу, я говорил «нормально», когда спрашивали про самочувствие, я отвечал «нормально», всё для них стало «нормальным». Ни хорошим, ни плохим, нормальным — никаким. Незначимым. Таким был весь одиннадцатый год. Отношения с родителями испортились, зато они окрепли с Ефимом. Мы часто сидели у него дома. Когда его родителей не было, он давал мне покурить. Сигареты крал у отца. Он сказал, что отец об этом знает, но поймать его никак не может. Он был очень горд этой маленькой кражей. А я был горд тем, что был нужен Ефиму несмотря на то, что с родителями отношения не очень, что я не очень учусь и не очень умею курить. Ему это было неважно.       Когда нам исполнилось двенадцать, я впервые поцеловался с девочкой. Когда я смущённо рассказал об этом Ефиму, он ничуть не удивился, лишь уточнил:       — Только сейчас?       — В смысле?       — Только сейчас поцеловался?       — Ну да… А что? Это… Поздно? Ты уже целовался? — дошло до меня.       Ефим кивнул. И я подумал, когда он успел, почему мне ничего не говорил, я ведь тоже был важен для него… Почему такое он мне не рассказал? Я тогда впервые на него обиделся. Выпятил губы и опустил взгляд, теребя толстовку.       — Это ещё в детдоме было, — сказал он. — И потом так… Ну, было, но это ничего не значило. Правда.       Это меня немного успокоило. Раз это ничего не значило, значит, не было смысла мне рассказывать.       — А сексом ты занимался? — спросил я.       Ефим неутешительно вздохнул.       — Ну… Нет, наверно? — Я не понял эту вопросительную интонацию. — Типа… Секс же — это тогда ты в кого-то входишь, да?       — Ну да, — неуверенно согласился я.       — Тогда нет.       А вот это было понятно сразу.       — А что тогда было? — Я боялся спрашивать, но спросил. Подумал, если Ефим не захочет говорить, не будет.       Он сглотнул.       — Ну так… Отсасывать доводилось.       И всё равно я оказался к этому не готов. Я не должен был думать о числах, о том, когда и что произошло, но я думал и думал, и не мог сказать себе, что я не жалею. Я жалел, очень сильно. Мне было больно и обидно за Ефима, за то, что у него была такая жизнь, где его считали мусором, где им пользовались, как хотели, и всё, что оставляли ему, были паршивые воспоминания.       — Но это неважно, — сказал Ефим, будто понял, что я думаю в своей голове, — сейчас этого нет, и ладно. Это не было ничем, это осталось там…       Это должно было остаться там.       Когда нам было тринадцать, Васька — одноклассница, поделилась впечатлением: в одном интервью знаменитой актрисы та говорила, что для её сестры антоним любви — это ненависть, а для неё самой — отсутствие любви. Ваську это впечатлило, меня вообще нет, а вот Ефим над этим задумался. То есть сначала мне показалось, что его это тоже никак не впечатлило, а потом оказалось, что он над этим задумался:       — Если я могу менять белый на чёрный, могу ли я поменять любовь на ненависть? — спросил он меня тогда.       — Думаешь, это возможно?       — Не знаю, менять цвета — это круто, но что, если суть не в этом? Если всё сложнее, чем есть на самом деле?       Я ничего не мог сказать, я не знал, что из себя представляет его суперсила. Я думал, у неё узкий круг действия, думал, что на этом — на цветах её сила и кончается.       После этого Ефим пропал на неделю, а когда вернулся, на его лице была победоносная улыбка. Мы встретились утром перед школой, и он с довольной ухмылкой схватил меня за руку и потащил за собой. За дом. Там стояла девушка, на лет пять старше нас, с длинными золотистыми волосами, вся из себя такая улыбчивая, позитивная, а в глазах какое-то нездоровое выражение восхищения.       — Привет, — пропела лилейно девушка.       — Сейчас она меня любит, — сказал Ефим, не обращая на неё внимание.       Я посмотрел на него.       — А теперь… — Он дотронулся до её виска.       Благость на лице сменилась злостной неприязнью.       — Не трогай меня! — прикрикнула неожиданно она, отчего я подпрыгнул, и ударила Ефима по руке. — Я не разрешала тебе этого делать! Я видеть тебя!.. Видеть тебя я не хочу! — Она резко развернулась и отбила каблуками пару чётких «цок».       — Что это было? — спросил я, хотя уже всё понял.       — Можно менять не только цвет, — ответил он.       Его сила оказалась намного бóльшей, чем мы предполагали изначально. Он мог менять чувства людей, мог заменять одно на другое, мог творить с людьми что захочет. И всего одним прикосновением! Меня это так поразило, что я абсолютно забыл о школе. Прогулял половину первого урока вместе с Ефимом, а потом получал нагоняй от классрука. От родителей мне ничего не досталось, кроме непонимающего взгляда отца.       В четырнадцать Ефим первый раз сбежал из дома. То есть в первый раз сбежал и обратился ко мне. Я сидел за домашкой, а он позвонил на телефон. Из динамика я слышал шум дождя и его всхлипы.       — Выйдешь? — спросил он.       Я, конечно, вышел, вместе с зонтом. Ефим стоял перед подъездом, обнимая себя за локти. Морозясь, не заходя почему-то под козырёк. На нём была только толстовка, на улице был конец октября. Его губы посинели, а изо рта валил пар. Он посмотрел на меня мокрыми глазами.       — С родителями поссорился, — сказал он. — Отца ударил. А потом сбежал. — Он потёр пальцем под носом. Костяшки на руке были разодраны.       Хоть я об этом часто не вспоминал, но после нашего знакомства я в принципе привык к тому, что у Ефима костяшки постоянно красные: просто иногда они немного заросшие, а иногда разбитые в кровь. И сейчас они были разбиты. Ефим не просто ударил отца, скорее всего, он его избил, но и ему самому досталось. Лицо у него подвздутое. Не обычной формы, не такой, какой оно было всегда. Это была крупная ссора.       — Пойдёшь ко мне? — спросил я.       — А пустят?       — А что им ещё останется? — усмехнулся я. Никто не хотел повторения ещё одной ссоры из-за Ефима. — Пойдём. — Я взял его за холодную, мокрую ладонь и повёл к себе.       Ефим стоял на пороге, с него текло, а я сказал родителям, что Ефим останется у меня. И это не обсуждается. Отец только устало вздохнул, а я провёл Ефима в ванную. Кроссовки положили на сушилку, а вещи закинули в стиралку на просушку. Самого Ефима я заставил принять душ, дал ему свои вещи и отвёл потом в свою комнату. Притащил с кухни ему тарелку супа, хлеб, чай, сладости — всё, чтобы он почувствовал себя в тепле и уюте. Он ел медленно, откусывал по чуть-чуть хлеб, запивал глоточками, он был не таким, как обычно. Похоже, это была единственная драка, которая так на него повлияла.       — Они меня в детдом сдадут, — сказал на половине тарелки Ефим.       — С чего ты взял?       — А зачем держать бешенную собаку? — разозлился он. — Могли бы, усыпили. — Он уронил ложку в тарелку и опустил плечи, свесил голову. — Меня надо усыпить.       — С чего ты взял? — прикрикнул я. — Совсем с ума сошёл? Подумаешь, поссорились… Ну с кем не бывает? — Я хотел дотронуться до Ефима, но он раньше того скинул мою руку.       — Ты не знаешь! Такое уже было… Мать я не бил, но с отцом… Такое уже раз четвёртый, если не пятый. Они наверняка думают, что я их задрал, что от меня надо избавиться. От меня надо избавиться! И правильно… Правильно они тогда сделали… Что сдали меня. Посмотри на меня. — Ефим поднял глаза. — Во что я превратился. Кто бы захотел себе такого ребёнка? Кто бы захотел, чтобы сын избивал отца? Да никто… Никто… — Ефим снова опустил голову. — Я — мусор…       Я всё-таки взял его за руку и в этот раз не дал себя оттолкнуть.       — Ты стал таким из-за них, — сказал я. — Не потому, что ты изначально такой, а потому что они бросили тебя! Тебе пришлось так выживать, вот и всё. Я… Я мало что знаю о твоей жизни там… Но… Я уже понял, понял, как тебе было паршиво и как тебе надо было защищать себя. Ты не виноват. И ты… Мне ты нужен. Я же говорил? Ты не мусор. Ты — человек. Ты — Ефим. И я… ты для меня очень важен и нужен, я не хочу, чтобы тебя не было… Я не хочу, чтобы ты так думал о себе. Ты заслуживаешь большего.       Ефим всхлипнул и сжал мою руку.       — А знаешь, — сказал он, поднимая глаза, на его лице была улыбка, — я… Я так хочу всё уничтожить, — на его глазах были слёзы, — уничтожить, чтобы это никогда не существовало. Этот ссаный детдом, тех ссаных детей, учителей, — его рука сжималась всё сильнее, — тех людей, что постоянно ловили и отбирали сигареты, хочу, чтобы все они сдохли… Хочу, чтобы ничего не было.       Я не сомневался в искренности этого желания и от него было больно. По-настоящему больно.       — Меня ты тоже хочешь уничтожить?       Ефим сморгнул слёзы, широко раскрыл глаза, подался ко мне.       — Нет. Нет, никогда, Лука. Я, — это был первый раз, когда Ефим меня обнял, — я никогда так не поступлю с тобой. Никогда, — приговаривал он, крепче хватаясь руками.       — Тогда хорошо, — сказал я вслух и, кажется, именно тогда подвёл Ефима к выбору. Ведь это вполне мог быть я. Кто бы это мог быть, кроме меня?       Я обнял Ефима в ответ. Прижал к себе и не почувствовал запаха сигарет, только жидкое мыло с персиком.       На следующий день Ефим вернулся домой. Он был этому совсем не рад, но он сказал, что так надо. Если его сдадут в детский дом, он пообещал, что будет мне писать. Постоянно. Я хотел напроситься пойти с ним, но он отказался. На следующий день мы встретились в школе, ничего в жизни Ефима не изменилось, только одно — он ушёл в изучение своей суперсилы. Он мне рассказывал, что знакомился с людьми в приложении, встречался с ними, а потом проводил опыты — менял их чувства, а потом и воспоминания. Он стирал знания о себе, а потом добавлял новые, создавал те, которых никогда не было и отнимал их. Опыты проходили успешно, силы Ефима росли. Он был ими почти что одержим, он пытался понять, где его предел. И в пятнадцать, кажется, он дошёл до того, что понял: его предела нет.       Неожиданно пошёл дождь, у нас не было зонтика, но Ефим задержал меня, взяв за руку, поднял палец к небу и сказал:       — Не иди. — И дождь под нами перестал идти, а потом и прекратился вовсе.       Антоним наличию любви — её отсутствие. Антоним наличию дождя — его отсутствие. Одними словами Ефим мог контролировать всё: и людей, и погоду. Он мог делать со всеми что угодно, и никто ничего бы не заподозрил. Его способность имела широкий спектр действия, потому что имела лишь одно ограничение — человеческие представления. Так я это понял. В пятнадцать Ефим подарил мне первый снег летом и северное сияние зимой, первое ощущение невесомости и полёта, первое чувство эйфории без потребления наркотических веществ, он показал мне всё то, на что люди тратили силы и время, ресурсы и деньги, а я получил это запросто так, но сказка не могла длиться вечно, и чувство Ефима — его желания всё уничтожить никуда не уходило. Конечно, я понял довольно поздно, что он мог бы сам себя заколдовать, но понял я это тогда, когда всё было кончено, а перед этим нам исполнилось шестнадцать.       Я не знал, но отношения Ефима с родителями начали накаляться, он жил в постоянном страхе перед тем, что его могут сдать в детский дом, что стоит ему совершить ошибку, как ему придёт конец, а ему осталось всего два года до самостоятельной жизни, два года и от страха бы ничего не осталось, но именно в такие моменты всё идёт из рук вон плохо. Именно в такие моменты допускаешь самые страшные ошибки.       Если бы Ефим с кем-то подрался, это бы не имело грандиозного значения, он всегда с кем-то дрался, но на этот раз его соперник взял с собой нож. Это произошло в школе (додумался же взять), в толпе людей. Сначала это была обычная драка, но потом Гоша или Гриша — как его там звали, неважно, достал нож, он порезал Ефима, но это не имело значения, имело значения то, что Ефима этим не напугать, и должно быть он действовал на инстинктах, выкрутил руки, выбил нож, поймал его и ударил Гришу — или Гену, в бок, туда, где находилась печень. Это было не случайное движение, а отточенное и закалённое, только Ефим сам не понял, как его совершил.       Этот Гена — или Гоша, скончался прямо в школе, в тёмной луже крови, и… Если подумать, Ефим мог всё исправить своей способностью, мог стереть воспоминания, мог выставить другого виноватым, мог оживить труп в конце концов, но есть у людей такая проблема — мы мало что мыслим, когда находимся под натиском чувств. Ефим убежал, я кинулся за ним. Поймал на выходе из школы. Его всего трясло. Я обнял его, прижал себе, а он кричал:       — Я ненавижу это! Ненавижу! Почему?.. Почему?.. Что я… Почему… — Его голос становился тише, то снова громче. — Я хочу, чтобы всё исчезло, исчезло с концами. Хочу, чтобы всё, что было построено, было разрушено… Почему только один я рушу? Почему я такой? Почему я…       Когда Ефим замолчал, мы услышали первый гул. Дома рядом обвалились, всё развалилось и разрушилось. Я сразу понял, в чём дело, и, несмотря отвёл Ефима от школы подальше, потому что следом сломалась и она: развалилась как картонный домик, стёкла полопались, посыпались, дети и взрослые кричали. Я не слышал, не чувствовал Ефима, остановился на футбольном поле — там, где ничего на нас не упадёт, ничто нас не потянет за собой.       Весь мир будто решил сложиться как конструкция в книжке с объёмными фигурами. Я видел, как падают дома за домами, слышал крики, слышал, как скрипят шины машин, видел, как люди, спокойно идущие, взвизгивали и не верили своим глазам. Я сам им не верил. И я сам боялся посмотреть на Ефима, из-за которого это всё начало происходить. Из-за кого ещё? Его слова были сильны, как ничто другое в этом мире, и он сам их произнёс. Он сам сделал их правдой.       Ефим только сжимал мою руку и тихо, совсем тихо смеялся, будто пришло осознание того, что он натворил. Он убил всех в школе, он убил своих и моих родителей. Он погубил всех: и себя, и меня в том числе.       Вот, что случилось.       Но я оставался холоден и равнодушен, потому что держал в голове мысль, одну единственную мысль — он может всё исправить. Главное, чтобы сил хватило.