Глава шестая. Дхарма

      Кто-то в его прошлом однажды сказал: медитация помогает очиститься разумом и достичь высшей точки ясности мыслей.       Цзинлю в его прошлом повторяет:       — Ты помнишь?       Помню.       Меч входит в податливую плоть.              Слышится треск костей, хруст рвущихся сухожилий, кожа расходится на живую. Он помнит это чувство, но чувствует, словно это не его тело. Не его жизнь. Не его кровь проливается раз за разом в тысячный раз.              Перед глазами полыхает лёд. Блестящий на солнце, отражающий кровавую луну. Меч, выкованный им же, медленно выскальзывает из тела, как из ножен.              — Ты помнишь?              Помню.       В его жизни вечно царила непогода.       Юань был грозой, но родственной, прирученной. Как наэлектризованные кончики пальцев — или волосы, что смешно топорщились у него по утрам. Он был упрямым, но очаровательным в мелочах. Когда смеялся, казалось, что где-то грохочет гром, но то был стук собственного сердца, что отзывалось теплом к нему. Надоедливому, раздражающему, но трогательному до невозможности.       Сдержал ли он свою клятву никогда не выпускать из рук глефу?       — Ты помнишь?       Помню.       Меч входит в податливую плоть.       Цзинлю была зарницей. Отголоском чужой войны и боли. Смотришь на неё, возведённую в ранги богов и низвергнутую до позора Лофу Сяньчжоу одними и теми же людьми, и думаешь: Эоны, спасибо, что это не я. Смотришь на неё, озверевшую в своей бесконечной многовековой боли; утонувшую в крови союзников, которых забрала у неё Мара; бесчинствующую с собственным учеником, талантливым до отвращения, упрямым до сожаления, податливым до несдержанных рыданий, и думаешь: Эоны, почему       это       я?       Перед глазами багровая заря.       — Я разорву тебя на девяносто девять ран, и твоей кровью буду согрета.       Перед глазами собственное вырванное сердце. Перед глазами собственные отрубленные конечности. Перед глазами собственное обезглавленное тело. Цзинлю говорила, что это забавно.       Даже так выживал, дрянь.       — Ты помнишь?       Перед глазами бескрайнее море, алеющее после заката. Теплые волны наплывами лижут ноги, успокаивая. Уже седеющие волосы, собранные шпилькой, едва касаются оголённой шеи.       Перед глазами она.       Как её звали? Как выглядело её лицо?       Он видит, как она наклоняется и подбирает ракушку, голубую, блестящую на солнце из-за влаги. Она почти оборачивается, почти видно её лицо, но смазанное зрение улавливает лишь улыбку изогнутых губ. Она говорит что-то, что-то…       Не помню.       — Медитируешь? Стариканские увлечения у тебя конечно.       Блэйд медленно открывает глаза. Перед ним — мрак, ни единого красного оттенка. Поначалу кажется, что ему послышалось. Голос-то знакомый — словно действительно прозвучал из далёкого-далёкого прошлого. Сложенные на коленях руки немеют. Слишком засиделся, потеряв счёт времени.       — Что нужно?       Шу молчит пару мгновений, хмыкает что-то неопределенное. Слышно, как ногтями проходится по ткани — скребёт, словно хочет избавиться от грязи. Близко, но не рядом; в темноте не видно, но слышно.       — Как самочувствие? — спрашивает внезапно, словно ничего и не было.       Блэйд заторможенно моргает. Чувствует себя замороженным, как медленно оттаивающее мясо, которое вытащили из морозильной камеры спустя три века.       И всё же бросает безразличное:       — Нормально.       Мог бы сказать «неплохо», как самое близкое к «плохо» и «добейте меня», но не хочет. Если говорить про тело, то чувствует себя действительно… нормально. То, что творится в голове, уже сущий пустяк.       Но ему жаль, что он не вспомнил ничего конкретного о единственном хорошем воспоминании, посетившим его за долгое время.       Шу что-то неопределенное мычит, Блэйд воспринимает это за положительную реакцию. Разминает плечи и шею, становится чуть проще — намного лучше, чем в первые дни активного бодрствования. Приятно чувствовать, как тело понемногу приспосабливается.       Значит, на что-то ещё годится. Пусть немного, но пользы принесёт. Меч становится бесполезным, если ломается. Блэйд всё ещё годен для службы.       — Блэйд.       — Хм?       Шу сама его позвала и сама замолчала. Не удаётся понять, насколько она в себе. Сейчас прилив или отлив?       — У меня есть одна плохая привычка, — вновь внезапно начинает Шу, и один её голос звучит бесцветно, а лица, чтобы хоть что-то разобрать, не видно, — если я попытаюсь тебя укусить… разрешаю всадить в меня меч.       — Я бы сделал это без разрешения.       Шу фыркает, почти смеётся. Начинает с большим усердием скрестись, судя по звуку. Блэйд поднимается с постели, подходит к стене — почти на ощупь. В темноте пока не выходит ориентироваться, но по памяти находятся датчики. Прикосновения хватает, чтобы включился свет.       Блэйд оборачивается. Шу, сидящая на полу возле кровати, замирает. Как пойманный паразит — оставшись без защитной мантии тьмы, чувствует себя неуютно, склоняет голову. Ноги, обтянутые чёрными брюками, вытянуты перед собой. Уже без халата. На фоне светлого ковра выглядит чужеродно. На мгновение кажется, что она беспомощно всхлипнула, но даже если это правда — всего раз. Вроде бы в себе, несмотря на странную просьбу.       Блэйд уточнять детали не будет.       Вместо этого — садится обратно на кровать. Полубоком — спиной поворачиваться к Шу кажется ошибкой. Не недоверие, но нечто близкое к этому.       Одну ногу подгибает под себя, вторую оставляет на полу. Руки — на коленях. Почти поза для медитации, но настрой уже не тот.       — Медитация помогает упорядочить мысли, — бросает Блэйд, неуверенный в том, что ему нужно говорить хоть что-то, — полезнее, чем доставать окружающих.       Шу вроде смеётся, но скорее давится фырканьем. Неловко болтает ногами, время от времени стукаясь носками тяжёлых ботинок друг о друга. Снова всхлипывает отчего-то.       — Мне раньше нравилось медитировать, — признаётся Шу, ещё больше наклоняя голову, — а может, и не нравилось. Не знаю. Меня заставляли. Может, просто привыкла и смирилась. А может, просто больше не подхожу для этого.       Блэйд наклоняет голову сначала на один бок, следом на другой. Разминает шею. Размышляет. Странно думать о том, что у Шу… было прошлое. Нормальное прошлое, возможно. Когда она была другой. Без врачевания, войн и Охотников. Говорили они от силы раза два, а полноценно и вовсе — раз. Но уже трудно представить её другой. Как она жила, пока «её кровь» не объявила ей войну?       Блэйд чувствует странное родство. Возможно, потому и терпит рядом. Возможно, есть другая причина.       — Ты состояла в религиозной общине? — уточняет Блэйд. Странно от мысли, что для кого-то медитация была не забавой, а… обязанностью.       — Можно сказать, что это была религиозная община, — Шу кивает, а после фыркает, — впервые слышу, чтобы наш род так называли, но в целом… подходит.       Шу вновь умолкает, нервно комкая в руках край водолазки. Блэйд ждёт. Не знает, где та невидимая черта; не знает расписания смены приливов и отливов. Должен интересоваться? Не должен?       Зачем?       Блэйд думает, что от неё пахнет не просто ментолом. Морем.       Он помнит.       — Правитель должен быть благородным, благоразумным и с чистым разумом, — тише продолжает Шу, словно неуверенно, — медитация помогает с этим. Помогает поладить с самим собой. Я ладить больше не хочу.       Блэйд снова наклоняет голову, но уже не ради разминки, а ради жеста слабо заинтересованной собаки.       — На родине ты была правительницей?       — Не я, — сходит до бубнежа Шу, подтягивая к себе колени, обнимая их в защитном жесте, — сказала же, правитель, а не правительница. Он, он был. Я… тень. Сосуд. Не знаю, как объяснить. Не хочу объяснять. Чем ты занимался? Раньше. До всего этого.       Блэйд прикрывает глаза. Слишком очевидно, насколько это неудобная тема. Неприятная. Он согласен сменить её, раз так будет лучше. Для всемирного потопа ещё рано, он пока что… не удовлетворил своё чуть ожившее любопытство. На него так влияют обрывки воспоминаний?       — Был кузнецом, по большей части. Ковал оружие. Несколько безделушек прославилось.       — Безделушек, — насмешливо фыркает Шу, но больше для себя, чем из желания съязвить, — как скажешь. Среди них были твои любимые?       Блэйд хмыкает. Были, конечно же были. Их он вряд ли забудет даже спустя десять тысяч перерождений.       — Глефа, меч, лук. Было два копья. Одно стало известным, другое… понятия не имею, что с ним теперь.       Шу умолкает на мгновение, точно узнав всё, что хотелось. Но Блэйд слышит, как она нервно постукивает ботинками, притоптывая. Потому ждёт ещё вопросов. Шу начинает говорить ещё тише:       — У него ведь было имя? — спрашивает почти шёпотом. — У второго копья.       — Было, — отвечает Блэйд и молчит мгновение, словно неуверенный в том, что помнит его, но память внезапно успокаивается и позволяет вспомнить это так же легко и естественно, точно помнить каково это — дышать, — Громовержец. Хорошее копьё, в этом я уверен. Одно из лучших выкованных мной, возможно.       Шу прячет лицо в коленях. Почему-то Блэйду кажется, что она чувствует себя виноватой. Он понимает это чувство.       — Кого я тебе напомнила?       Блэйд хмыкает. Неожиданно вернулась к этой брошенной вскользь фразе. Из-за неё сбежала? Он-то думал, что она переживала из-за своей маленькой, бессмертной тайны. Но с другой стороны понимается, что вряд ли это тайна. Для самой Шу — возможно. Кажется, у обоих память пропущена через мясорубку.       Кажется, у них у обоих ментальный фарш из одного мяса. Или, как минимум, из родственного — того, что паслось на одной лужайке. Блэйд оглядывается на неё.       — Самому бы вспомнить, кем она была.       Шу внезапно замерла и вся напряглась. Блэйд понятия не имеет, как расценивать эту реакцию. Ждёт, пока скажет хоть что-то. Или сбежит. Снова. Он не удивится этому. И не осудит.       Сам хочет сбежать от своих воспоминаний.       — Она? — едва дыша переспросила Шу, и её голос звучит скорее как фоновый шум, еле различимый. — Она? Не он?       Блэйд снова прикрывает глаза. Воспоминания разбредаются, расходятся, точно по швам. И всё же уверен — всегда была она. В чуму, голод, войну и смерть. Она, она, она и только она. У всех четырёх всадников — её лицо, неясное и позабытое, и всё же совершенно другое. А может и нет. Больше не вспомнить. Не заглянуть за границы полусоженного кадра, пусть даже что-то да выглядывает.       И всё же отвечает без сомнений:              — Она.       Она улыбалась ему.       Её холодные пальцы касались ладони, как касается прибой, когда она вкладывала в его руки ракушку. Это было их одним на двоих сокровищем. Она говорила ему:       — Если приложить ракушку к уху — услышишь зов моря, моей родины.       Она касалась седины в его волосах как чуда, любовалась им, как самым дорогим для сердца видом. Она всегда улыбалась ему, по-особенному, как никому больше.       Она обнимала его со спины, и запах моря окутывал его. Она говорила ему:       — Когда мы так проводим время… мне больше не о чем мечтать.       — И что ты только нашла во мне? Я даже не долгожитель.       Его срок подходил к концу. Она оставалась юной и столь же чарующей взгляд, словно в их первую встречу. Время для неё остановилось.       Он не помнит её лица, но помнит её печальную улыбку, когда она говорила ему:       — Лишь с тобой мне кажется, что я действительно существую. Возможно, меня не станет, когда ты забудешь обо мне.       Но я до сих пор помню.