Глава I. «И вспыхнет свет»

я не смел войти — за дверями вселенной — память и от песен охрипшая, выцветшая вина. только уже незачем, да и некому все исправить

у порога дома ночью плещется глубина. тесен мир, осужденный взглядом, свечным огарком, очертить границы вакуума

смертных звезд. я бессилен здесь перед тишиной, обложившей ватой все сердца, что бились

некогда на износ

Теви Тамеан.

      …Они шептали в толпу, словно ветер в камыши — так мягко-вкрадчиво, что гвалт неистовства казался песней. Слова водружались на уши пеплом от калённого угла, не позволяя ярости истлеть в небытии, но и не давая той сполна разгореться, сразить жаром и мощью. То ли туман, то ли мираж — и в этой зыбкости каждый ведал утерянное временное утешение, и толпа, всё ещё дрожа от негодования, будто бы заволоклась паутиной: тонким, липким, почти невидимым ажуром полуправды. Так морок вальяжно ложился на разум — не грубо, а с лаской, чтобы позднее никто не уразумел, когда ослеп.       Народу не давали хлеб, но речи создавали образ будущего пира. И этого было достаточно: голодный, которому рисовали сытое торжество, меньше думал о голоде и больше — о рисунке.       Господин Куарон, на деле, знал: если не случится погасить пожар, надо заставить людей любоваться пламенем и заверить их в том, что это осколок от багряной зари. Он никогда бы не смог похвалиться честностью, особенно там, где ложь шлифовали гранёнными изумрудами, там, где требовали филигранного вранья до отточенности. Купюры — хрустящие, обещающие — шептали убедительнее совести, пока звон монет ретиво выигрывал состязание с моралью. Иначе, думалось, никак. Иначе, живя в самом сердце склонной к жадности Керчии, можно оказаться выдворенным за порог дома никем и ни с чем. Отработанная до совершенства схема включала только один шаг: выйти перед обездоленным наивным народом, чтобы вскормить тех новыми грёзами о скором изобилии, дешёвом хлебе и справедливости, что в одну прекрасную пору сойдёт с небес. Тем, чего, вестимо, никогда не будет (но народу, опять же, того знать не надо). План, которым он пользовался годами, работала практически без изъянов: как только Кеттердам охватывал ропот недовольных властью и невыполненными обещаниями керчийцев, Эйнер Куарон немедля прибегал к единому неизменному плану. После, когда те едва поверили, он в бурных красках описывал, какое неподобающее отношение Нового Зема им приходилось терпеть и что им, возможно, совсем скоро придётся готовиться к войне, если наглые земенцы не угомонятся. Это срабатывало каждый раз одинаково: весь гнев народа мигом направлялся с властей на нерадивых соседей. И так каждый раз. В бесконечности, из которой не было выхода. Про таких, как он, говорили предельно просто: «везучий придурок». И впрямь. Везучий, но ни разу не придурок. Не каждому в жизни ведь дано окончить престижный кеттердамский университет на психолога и проработать пару лет по своей специальности. Не каждому ведь дано после этого с чистой совестью податься в политику и использовать свои способности на третьем по счёту короле и инфантильном народе, который беспрекословно веровал каждому его слову, словно он спустившийся с небес святой. Придуркам так никогда не везло. Простым обманщикам — тоже, но Эйнер Куарон чудеснейшим образом превратил психологию в обман, а обман в заработок. Придурки так не могли. Куарон не был гришем, как не были ими его предки, но себя он мог, бахвалясь, поставить по величию на один пьедестал с ними (разве что его работорговцы не посмеют поймать и продать на каком-то частном аукционе, если только не захотят лишиться головы за столь вопиющую наглость). Вершить чьи-то судьбы и закрадываться в чужой рассудок подобно дару свыше. Амплуа правой руки меняющейся ватаги королей раскрывало его мощь в самых неожиданных формах, будь то хладнокровная маска, идеально слепленная для сцены великого заблуждения, или же невозмутимый взгляд человека, пронизанного мудростью бесконечно-долгих веков. Потому за месяц до выборов, сидя за длинным столом в окружении королевского Совета, он тщательно разбирал биографии кандидатов. Не то чтобы его голос имел какое-то значение, — да и ему, как правой руке короля и члену Совета, права голосовать не дадут — но присущее людям любопытство всё равно взяло над ним верх.       Один вырвался из Хеллгейта два года назад. У другого из бизнеса только небольшой пивной бар. Третий сидел на запрещённых препаратах и всё ещё пребывал в своей галлюцинаторной фантасмагории. Четвёртый и вовсе нудист, предоставивший для столь важной бюллетени свою обнажённую фотографию (Эйнеру оставалось лишь искренне порадоваться, что кандидатов будут показывать только по пояс и все прелести останутся за кадром). Он усмехнулся про себя: беспредел в Керчии достиг такого апогея, что у каждого из них были немалые шансы занять престол на последующие пять лет. Достаточно было последовать его примеру и пообещать людям того, чего никогда не будет. — Де Брёйн пообещал обсудить дела с земенским правительством и добиться того, чтобы те отменили все пять пакетов санкций, — нарочито безразлично провозгласил Эйнер, с напускной ленцой отодвинув бюллетень. — Лагенберг говорил что-то об экстренных выплатах людям пенсионного возраста. Полагаю, вы понимаете, что это всё игра на публику и ничего из этого не будет?       Порой в наблюдении за происходящим господин Куарон до болезненного ощутимо чувствовал, как его травило разочарование. Его система работала безотказно, а народ послушно оставался предсказуем в своей наивности и нежелании срывать оковы, но сам обман отличался излишней простотой и лёгкостью. Не было ни достойных противников, ни сложных партий, и сама ложь не требовала от него никаких усилий, как если бы сама просилась в чьи-то уши. Как если бы знала, что будет немедля принята без возражений.       Кандидаты, чьи имена мелькали на первых полосах газет и бюллетенях, были, как нарочно, подобраны карикатурно: ни у кого из них настоящей власти, но все алкали быть услышанными. — Ох, не знаю, не знаю, — сидевший за столом усач задумчиво почесал толстую, как у молодой свиньи, шею. — Предыдущий король сказал, что построит новые школы в керчийских деревнях, и не соврал же. Детям уже не надо ездить на повозках по несколько километров, чтобы дойти до учёбы. — Единицы не свидетельствуют о том, что дальше пойдёт так же. Ответом послужило несогласие. Естественно, Эйнеру оно не понравилось, и тихий шёпот недовольства прокрался к нему недавно дремавшей зверюгой. — Господин Куарон, правда, если вы думаете, что только ваша важная ягодица просиживает за этим столом больше года, то вы крупно ошибаетесь. Мы тоже знаем, о чём говорим, — фыркнул другой член Совета. — О, господин Трессерфил, поверьте, я не просто так получил свою должность и имею представление, как заведено в политике, — с нескрываемой прохладцей отозвался Эйнер, нажав на свою всепоглощающую нахрапистость лакированной туфлей, да так, чтобы окромя безразличия его голос ничего больше не выдавал. — Каждый что-то да обещает, а потом обещания неожиданно превращаются в ничего, потому что люди хотят это слышать. Куарон важно расправил плечи и хмыкнул. В каждом вздохе и мимолётном взгляде коллег сквозил придушенный протест, едва ли затмевающий его закалённую уверенность.       Лица за столом исподволь принимались расплываться в одно обобщённое выражение: смесь усталости, недовольства и привычного равнодушия. Совет не управлял, а лишь наблюдал, и если бы Эйнеру позволили прилюдно вынести сравнение, то он бы обозвал его маской на лице выгоревшего государства. В Совете подписывали и утвердительно кивали, иногда переглядываясь с вкрадчивой улыбкой, точно это игра, где все давно выучили правила, но запамятовали главную цель. А потом, будто вспомнив что-то важное, Эйнер заговорил вновь: — Вот вы, господин Вегенер, — обратился он к молчаливо сидевшему поодаль советнику, — несмотря на то, что вы член Совета, вам неожиданно взбрело в голову податься в короли. Что вы пообещаете, чтобы народ выбрал именно вас? Воллис Вегенер, уныло помешивающий остывший чай, поднял на него ничего не выражающий взгляд льдисто-голубых очей. Казалось, что в последнюю очередь его интересовали именно выборы, пусть он и выдвинулся в кандидаты, и он бы с большим удовольствием обсудил с кем-то «Зверскую комедию», чем погряз бы в политическую волокиту.       Но, тем не менее, утомлённый громкий выдох не заставил себя долго ждать: — Что там народу надобно? — уклончиво спросил он, как для галочки. Почти безразлично, и если безразличие это зачастую служило как благодать покою, то в этот раз оно походило на окутывающую мироздание молочную пелену непроглядного тумана. — Понижение пенсионного возраста. — Борьба с коррупцией в Хеллгейте. — Постройка хотя бы одного университета в Лиже. Вегенер фыркнул. — Отлично, — лениво подытожил он, махнув рукой так, как будто отбивался от надоедливой мошки. — Напишите мне небольшой список, чтобы я заранее знал, что лить в уши этим идиотам. Тишину зала пронзил утомлённо-раздражённый вздох.       Куарон скомкал ткнувшийся вниз краешек рта, точно сдержал себя от желания скривиться. — Господин Вегенер, вы серьёзно? — до последнего сохранявший спокойствие Эйнер неожиданно нахмурился. — Вы получаете отличную зарплату благодаря членству в королевском Совете. Что побудило вас двинуться дальше и примерить на себя корону? От силы пару секунд Воллис молчал. Только позже, будто обдумав свои слова, заговорил: — Есть одно важное дельце. Вегенер на коротком вздохе отодвинул чашку чая. — Я выполню часть того, что пообещаю. Возможно, — как никогда серьёзно проговорил он. — Есть другая причина, по которой мне нужно занять престол, и без вашей помощи мне не обойтись.       Снова повисла нерушимая тишь, тяжёлая и наполненная невысказанным. На стол лёг доселе прятавшийся во внутреннем кармане пиджака перочинный нож — на всякий случай, если кому-то взбредёт в голову напасть на политика в порыве ярости. «Важное дельце» не оказалось ни торжественным политическим проектом, ни дерзкой реформой. Советники напряглись в ожидании. Воллис Вегенер, неторопливо подняв взгляд, едва ли не чопорно оглянул каждого присутствующего. Вся былая напускная беспечность чудным образом померкла, и в глазах его показался отблеск взрослой решимости, пока он наконец-то не произнёс, и голос его напоминал грохот молнии на доселе нетронутом древесными тучами небосводу: — Я хочу раз и навсегда прикончить одну канальную крысу, зовущую себя Грязными Руками. Кап. Кап. Кап. Ещё раз. И ещё.       Стрекот капель прорезал безмолвие, становясь монотонным и неумолимым, протыкал пространство и ритмично разрушал остатки покоя. Это напоминало вихрь, в котором каждый поворот и каждое колебание как на ладони отражали, сколь легко содрогался под внешними факторами не сформировавшийся человеческий рассудок. Это длилось до тех пор, пока лязг капающей воды не сводил с ума, не вынуждал ёжиться в нервных судорогах заключённую. Та, не первый месяц теснившаяся в вязкой темноте, утеряла всякую надежду разглядеть что-то в её тугом флёре. Инеж держалась каким-то чудесным образом. В полудрёме она сжалась в позу эмбриона на твёрдой кушетке. Приподняла руку, что мигом легла на охваченные гиблой дрёмой глаза, скрывая их от надоедливо тянущегося к ней, пробивающегося через щербины тягучего луча солнца. Зрение за проведенные здесь дни привыкло к темноте, не к свету — тот больно бил по сетчатке глаз стальными раскалёнными когтями дикой твари. Не получалось: со дня на день в темень камеры всё равно прокрадывались не то янтарные солнечные лучи-жала, не то зарницы блестящего на небе стержня молнии. На обречённо-тягостном выдохе Инеж подняла взор на крохотную пробоину в щербатой стене тюрьмы, точно именно она виновата во всех её бедах. Тем не менее, помимо нескольких столпов света, пробивающихся через небольшое решето на двери, солнечное сияние — единственное, что служило противостоянию окутавшей камеру мгле и разбавлению цветовой палитры, которая приняла на себя скудный хроматический спектр. Казалось, закрой она глаза, и ничего не изменится. И не менялось. Инеж страшно, как ребёнку. Она, впрочем, и была ребёнком, застрявшим в теле взрослой женщины и потерявшим несколько лет жизни в безумной пелене забвения. Контуженная память сохранила только затхлый смрад плесени на корабле укравших её работорговцев, жалостливый вой бьющихся о прутья клеток детей да толчок причалившего судна. Помимо того — пестрящие в гипертрофированных колоритах стены её приватной комнаты в «Зверинце» и обуянного пылающей в глазах похотью мужчину. Она помнила — нечётко, как в тумане, но и того достаточно — только того, что явился к ней спустя три месяца после плена в доме удовольствий, и не ведала, был ли после него кто-то ещё. Резкую и рвущую боль от первого сухого проникновения — тоже. Инеж помнила, что тогда ей было четырнадцать. Не больше, не меньше. «Наверное, я всё-таки надоела Танте Хелен», — накрыла опьянённый извращённой свободой разум первая мысль, когда она очнулась в месте, совсем не напоминающем «Зверинец». Это было до того, как Инеж вычислила, что новое место оказалось тюремной камерой. Может, Хелен так и не закрыла глаза на её нахальную попытку побега и сдала в Хеллгейт за нарушение сделки. Это, думалось ей, всё равно куда лучше, чем день ото дня отдавать своё не сформировавшееся до конца тело в рабство мужчин, которые безбожно платили огромные деньги за то, чтобы переспать с ребёнком. Здесь время деформировалось в одну сплошную исполинскую брешь. Дни — сплошная череда безделья со сменой солнца на луну. И наоборот. Однажды она невзначай посетовала охраннику, подававшему ей еду через небольшой отсек в двери, что в камере до смерти скучно. Напоследок, не надеясь ни на что, она попросила принести хоть что-то почитать, дабы скоротать время. На следующий приём пищи вместе с обедом ей преподнесли газету. Инеж не знала керчийский алфавит так досконально, чтобы прочитать последние новости, — да и когда единственным источником света являлся тонконогий солнечный луч, чтение становилось проблемой — но имевшихся знаний ей вполне хватило, чтобы понять весьма важную деталь: какой сегодня год. Чтобы понять, что с того дня, как её приволокли в «Зверинец» на невольничьем корабле, с того дня, как ей в последний раз было четырнадцать, прошло целых шесть лет, которых она не помнила. «Глупость какая-то!» — неверяще описала происходящее Инеж. Но отрицать самой себе бессмысленно: если уж и не психологически, то физически она совершенно не чувствовала себя четырнадцатилетней. В золотистых проблесках восходящего солнца Инеж подолгу изучающе разглядывала свои плечи, ставшие шире и ровнее, не по-детски округлые бёдра и чересчур взрослые изгибы тонкой талии. Каких бы стараний ни прикладывал отец на тренировках, каких бы успехов она ни добилась в акробатике, в четырнадцать лет Инеж не могла выглядеть так. Тело выдавало её с головой: суставы болели, мышцы дрожали, а кожа словно натянутая плёнка на чужом каркасе. Ей двадцать. Она взрослая женщина. Женщина с душой побитого суровой жизнью ребёнка, мечтающего вырваться из этой сумбурной кутерьмы и оказаться под защитой родителей (если те, конечно, не смирились с потерей её и всё таили надежду найти). Отсчитать время с помощью смены дня и ночи Инеж не смогла: она сбилась со счёта через полторы недели, но некое чутьё подсказывало, что прошло больше месяца. В моменты скуки она вспоминала движения, которым родители учили её ходить по канату, пыталась сымитировать их, блуждая босыми ногами по каменистому полу камеры. Когда уныние доходило до апогея, Инеж садилась в углу и беззвучно шевелила потрескавшимися губами, прокручивая в голове строки сулийских стихов или молитв. В случае с последним она упрямо не обращала внимания на то, что святые к ним глухи. Через пару дней после того, как её заперли, к ней пришли двое мужчин. Она тогда замерла, и в сознании раненой пташкой забилось судорожное «только не снова». Страх не то застыл в жилах, не то юлил смертоносными потоками вместо крови, и Инеж чувствовала себя звездой, потерявшей свой свет. Быть может, Танте Хелен отважилась включить в программу ролевые игры и дать своим посетителям возможность порезвиться с девами «Зверинца» в стенах тюрьмы, воображая себя храбрыми и благородными рыцарями, покоряющими опасных преступниц и ведьм за все их злодеяния. Она, кажется, как-то раз на полном серьёзе заявила о чём-то подобном в диалоге с Коббетом, думая, что их никто не слышал, и за промашку с побегом выбрала первой жертвой эксперимента именно её. Но нет. Её представление оказалось слишком далёким от правды. Один из них назвался королём Керчии. Инеж в тотчас же почувствовала себя закованной в темницу смутьянкой. Король, к величайшему удивлению, таковой её и прозвал, — лишь не обмолвился, что ей судьбой уготовлена казнь — обвинив в пособничестве какому-то страшному преступнику и требуя немедленно перестать прикрывать его, притворяясь, будто бы она потеряла память. Инеж принялась качать головой, отрицать всё, уверяя: то не могло быть правдой. То, верно, ошибка. Её руки не смогли бы лишить кого-то жизни, а разум при всей его чистоте никогда не пошёл бы на поводу проливающего кровь невинных деспота. — Клянусь святыми, ваше величество, — в порыве отчаяния произнесла Инеж, но несмотря на то, как дрогнул в неверии повзрослевший голос, — голос, который она не узнавала — сливавшиеся с мраком глаза возгорались взрослой уверенностью, — я не помню шесть лет своей жизни, но могу заверить вас, что даже под страхом смерти никогда бы не помогла убийце. Король тогда взирал на неё столь равнодушным и обуянным зимними холодами взглядом, что ей, всё ещё чувствующей себя четырнадцатилетний беззащитной девочкой, хотелось сжаться и исчезнуть из поля его зрения.       Он не произнёс ни слова. Только стоял — каменный, неподвижный, будто высеченный изо льда. Ни один мускул за деловым костюмом не дрогнул, ни одна морщина не намекнула на сочувствие или гнев, и лишь глаза, впившись, старательно смотрели вглубь неё, точно в заброшенный колодец. Будто искал дно, а, не найдя, напрочь терял интерес.       Своим молчанием он обнажал до костей.       Свет, льющийся от трещавших за стенами камеры факелов, обрамлял его рыже-золотым свечением, и Инеж он оказался воистину всесильным. А потом, выждав миг, король одарил её презрительно-холодной усмешкой. Ей тогда стало не по себе: он шинковал души, при этом не притрагиваясь к ней, не роняя ни слова, просто глядя на неё и загоняя ничего не выражающим взглядом в угол. — Клянётесь святыми, когда за плечами годы убийств и варварства, Призрак, — насмешливо цокнул он. На какой-то миг Инеж почудилось, что голубые радужки мужчины загорелись и на долю секунды озарили темноту камеры слабым лазурным проблеском, который всё равно вскоре поглотило чернотой.       Она оцепенела. То, как он назвал её, затравленно вонзилось меж рёбрами стальным лезвием, прокрутило, как если бы рукоятку стиснули и неуклюже провели в сторону. Не «девчонка», не «преступница». Призрак.       Он уже выбрал, кем она будет для него, а ей ещё с детства ведомо, что выбор короля — это и есть истина. Ведь смотрел он на неё не как на девчонку и даже не как на взрослую женщину, которой место вовсе не в Кеттердаме, а в сулийских степях Равки, а как на некоего Призрака — человека, что стоял заодно с главным палачом этой столицы. — Поверьте, этот город и не на такое побудит даже самую святую душу. Это было в первый и последний раз, что Инеж видела короля. Все последующие дни её навещали только члены Совета. Сегодня одни. Завтра другие. Через неделю ещё трое новых, которых она ни разу не видела. Бесконечная череда уходящих и приходящих людей длилась до той поры, пока в один день, дремля от скуки на слишком твёрдой и неудобной кушетке, Инеж не услышала за плотными стенами опротивевший лязг стучащих о каменный пол туфлей. За ним и звук прокручиваемых в замке ключей да скрип открывающейся двери. Инеж нехотя разомкнула веки, встречаясь с темнотой старой тюремной камеры. Приподнимаясь, она всё гадала, каких ещё сюрпризов уготовила ей судьба, в последние годы отказавшая ей во всякой милости. Стук чужих шагов напоминал чужое сердцебиение — сильное, размеренное, такое, которого у неё не было за последнее время. И всё же всякий раз, как ключ вращался в замке, в ней зарождалась и теплилась надежда, шепчущая: «а вдруг…». Вдруг скажут, что всё ошибка, что она свободна от гнета этих стен? В рябящем мареве она с любопытством обнаружила, что одного из трёх посетителей ей приходилось видеть впервые. Любопытство, вестимо, эвфемизм не самый подходящий: куда больше её душила оторопь. Почти всех Инеж за это время изучила, поняла, кто каков, кто добрее, а в ком больше жестокости, и этот индивид для неё оставался загадкой. — Молчит? — с умело скрытой угрозой спросил он, не отрывая от неё ничего не выражающего взгляда. Кто-то за ним кивнул, хотя незнакомец, стоя к нему спиной, того не смог бы увидеть. — Молчит уже третий месяц, господин Куарон! Делает вид, что память отшибло. Может, по голове её булавой стукнуть, чтобы на место всё стало? Мужчина, которого коллега прозвал Куароном, от услышанного шумно выдохнул и расправил мигом хрустнувшие плечи. Он не выглядел силачом, да и не будь на нём броского одеяния, не обращайся к нему остальные с такой чинностью, она бы приняла его за тщедушного простака. Инеж чуть было не охнула от того, как свирепо он взирал на неё. Того, как сжались его кулаки, как пробежались по ним змейками вздувшиеся полосы сизых вен. Он выглядел так, как будто вот-вот сорвётся с места и кинется на неё, дабы сомкнуть руки на её горле и прекратить этот абсурд.       Он чем-то напоминал Хелен: искал трещину, чтобы надавить на неё пальцем и пробить дыру. Если так подойдёт и дальше, то там и пробивать будет нечего: всё рассыпется в пыль. — Инеж Гафа, — достаточно громко провозгласил Куарон, шагнув в её сторону, и гам того шага моментально разнёсся по помещению пугающим эхом, — королевский Совет желает немедленно видеть вас, известную преступницу и одну из самых приближённых сообщниц покойного Каза Бреккера.