Глава VI. «Чёрный, как тьма»

      Господин Мередит, как и обещал, разбудил её рано, — непосильно рано — когда на вершине небесного купола всё ещё протягивалась безбрежная полоса бледно-кобальтового бархата, норовящая посветлеть со временем. Безмятежные звуки пробуждающегося города начинали проникать сквозь покрывало угасающей ночи: первые трели птиц, стрекот затаившихся в стрелициях кузнечиков и цикад, шелест листьев под лёгким колебанием студёного ветра.       Она всматривалась в оконную гладь сквозь голубовато-сизую рябь. В голове до сей поры клубилась путаница старых снов эхом незавершённых историй, но стылый воздух, ещё сполна не пробравшийся ей под кожу, исподволь прояснял сознание. И где-то в глубине души она ведала, что день будем непростым. Осоловело потирая глаза и проглатывая всевозможные недовольные разглагольствования о том, что она не выспалась, Инеж безропотно последовала за советником. Чтобы дойти до клиники, пришлось прошествовать по городу, мимо людей, среди которых наверняка сновали что работорговцы, что бандиты, только и поджидавшие мгновения, чтобы её украсть.       Минуя полог тумана, Инеж отметила про себя, что утренний Кеттердам походил на огромный муравейник, на живую систему, встроенную керчийским божеством одновременно с созданием сего прогнившего жадностью города. Кто-то уже во всё горло кричал о продаже вяленой камбалы и филейных кусков только пойманного из речек лосося, кто-то только-только раскладывал дорогую и достойную лишь знатных купцов одежду, а одна старушка, занимающаяся торговлей вязанных рукавиц, заинтересованно беседовала с женщиной у соседнего ларька. В лицо небрежно ударил студёный ветер, обхвативший её длинную косу, и на миг, на кратчайший миг, одурманенная сводящими с ума ощущениями Инеж почувствовала себя самой свободной на всём свете. До тех пор, пока слух не уловил безучастный возглас Гарвана: — Мы уже пришли, Призрак. Не отставай, чтобы тебя вдруг не украл какой-нибудь дедушка, которому не удалось выкупить тебя на аукционе. Инеж сморщилась от того, как это прозвучало, каким будничным при этом был тон советника. Будто она самая обычная вещь, которую можно, не колеблясь, передать из рук в руки (хотя по мнению короля Вегенера и большей части присутствующих что на Совете, что на аукционе, именно так оно и было). Обследоваться в настоящей клинике ей ни разу в жизни не приходилось, потому первые минуты ей становилось не по себе. Когда ноздри заполнил отвратный запах лекарств и болезни, а окружением стали белые стены, закрывающие собой вид на улицы и небо, Инеж недоверчиво оглянула длинный коридор, помещение, освещаемое слабым светом керосиновых ламп, и представшая перед ней картина выглядела не более, чем жутко. Словно логово пыток. Словно в конце коридора её уже выжидал палач, готовивший для неё ножи и пилы. В омуте плавно скользнувшего к ней страха Инеж даже задумалась над тем, не соврал ли ей Мередит и не привёл ли вместо обещанного осмотра на казнь, которую так яро предлагал господин Киссингер во время опроса? Однако за нужной дверью сидел не палач вовсе, а усатый доктор, любезно пригласивший её сесть на кушетку. Инеж поначалу дрогнула. После — лишь мелко поёжилась, глядя на врача.       Если выбрить усы и небольшую чёрную бородку, то казалось, будто перед ней сидел её отец, а вовсе не чужой ей мужчина, но она отогнала эту мысль так же быстро, как она и появилась. Где-то пятнадцать минут ушло на допрос о самочувствии. Ещё полчаса — на то, чтобы осмотреть её, проверить на ушибы и дойти до вердикта, что ни череп, ни головной мозг не повреждены и что можно вполне обойтись без вмешательства гришей. Ещё десять минут врач, то и дело обращаясь к подробно выведенному рисунку человеческого мозга, закидывал господина Мередита сложными медицинскими терминами, которых Инеж не понимала и вскоре просто перестала слушать, переложив всю ответственность за её самочувствие на советника.       Она всё больше чувствовала себя сторонним наблюдателем в спектакле, поставленном без её ведома и согласия. Если не учитывать вопросы врача, то с ней больше не заговаривали, и было в этом что-то одновременно обидное и успокаивающее: можно просто сидеть, молчать, понимающе — или нет, не так важно — смотреть и ждать, пока за неё решает все дела. Инеж только отметила, что в попытках вернуть ей память всегда сдержанный Гарван оказался до одури дотошным и докапывался до каждой мелочи, да так, что лекарь уже едва скрывал раздражение (только пару раз дёрнувшийся глаз с головой выдал его). Лишь когда врач протянул ему упаковку медикаментов и собирался что-то сказать, — возможно, инструкцию использования, пусть в коробке и была спрятана бумажка с небольшим руководством — Мередит позволил себе торопливо перебить его и однозначным жестом руки дал ей приказ следовать за ним.       Обследование длилось так долго, что она не сразу поняла, что разговор наконец иссяк, и поспешила пойти за советником. Движения стали практически автоматическими: встать и шагнуть, не оглядываясь, не спрашивая. Она уже не анализировала, куда и зачем шла: только молча шествовала за Гарваном так же, как вода невозмутимо текла по руслу. «Неужели он беспокоится обо мне?» — спросила саму себя Инеж по пути, пока они шли обратно к особняку и пока Мередит с пугающей внимательностью читал инструкцию. Но она быстро отогнала эту мысль. Так же быстро, как та появилась. «Не о тебе, а о возможной информации, за которую он платит и которую ты ему скоро выдашь», — между насмешливым фырчанием напомнил ей чей-то нахрапистый фальцет, засевший где-то в черепной коробке. И так до тех пор, пока они не ушли. Пока бессвязный говор врача и политика не подошёл к концу, а она, клюя носом, желая продолжить прерванный сон, не пошла за Мередитом домой.       Снаружи — особенно вдали от городской части — дышалось легче. Воздух был бодрящим, свежим, с нотками древесной коры и летней влаги. Дорога стала пустынной, сначала вымощенной тёсаными камнями, а после — сплошные тропы из травы, за которыми виднелся гудящий Кеттердам. Отсутствие людской толчеи вызывало чувство безопасности, и Инеж с ужасом словила себя на мысли, что уже и позабыла, какова та была: ей приходилось бывать на корабле работорговцев, в доме удовольствий, а после в королевской темнице, где её решили продать в чужие руки за баснословные деньги, и только сейчас ей обещали сохранность и возможность вернуться домой. — Употреблять два раза в день. Вскоре после приёма пищи, — оповестил её Гарван на полпути к дому, передав упаковку таблеток ей. — По словам врача, на возвращение памяти может уйти чуть меньше полугода, если включить в это специальные упражнения.       Не сводя взгляда с тропы, Инеж ответила приглушённым мычанием.       Она автоматически сжала коробку. Та сохранила на себе тёплый отпечаток пальцев Гарвана, и ей пришлось приложить немало усилий, чтобы не протереть его о ткань: просто так, чтобы стряхнуть прикосновение столь же чужое, как и всё в этом городе. — Хорошо, — просто согласилась Инеж, и, задумавшись, выдала бодрее: — Мама рассказывала мне о мнемонике, когда одна из сулийского каравана потеряла память. Можно было бы попытаться. — Пытайся, — простодушно ответил господин Мередит, всем видом показывая, что он ожидал от неё именно результата, а не простых попыток. — Сейчас любые методы хороши. И вот ещё что, Призрак, — доселе невозмутимые глаза Гарвана резко ожесточились, приобрели старую одержимость, которую она уловила в нём вчерашним вечером, — то, что я помогаю тебе побороть амнезию, знаем только ты, я и господин Кензи. Остальные считают, что я держу тебя в качестве служанки. Ты поняла намёк?       Она кивнула. Намёк — или же прямое напутствие — как никогда ясен. — Да, господин Мередит. Понять было просто: никого другого не обрадует перспектива вернуть утерянные воспоминания преступнице, которая, если верить их словам, накличет на них беду, только вспомнив обо всём. Когда они шли через небольшую аллею, проходя под хризолитовой листвой развесивших кроны могучих платанов, Инеж услышала, как над ней рассекло тишь раскатистое карканье. Остановившись и подняв голову, она увидела восседающего на толстой ветке дерева ворона. Иссиня-чёрного, почти сливающегося с предрассветным мраком и взирающего на неё будто на давнего знакомого, которого удалось отыскать в нужном месте спустя годы. Он склонил набок макушку, подолгу разглядывая её, пока Инеж вторила за ним, оглядывала аккуратно приглаженные чернильные перья. Неожиданно ворон взмахнул крыльями и подлетел к ней. Ей бы придушенно вскрикнуть от испуга и тут же рефлекторно прикрыть себя, отскочить в сторону, подумав, что пробудившая в себе хищника птица захочет больно полоснуть её когтями. Вот только вместо этого Инеж, не зная, что за диковинное чувство овладело ею, только протянула к нему руки.       И тот, приняв этот жест за приглашение, удобно и даже благодарно уместился в её ладонях, как если бы то оказалось уютное гнёздышко. Взгляд свой, изучающие чёрные бусинки бездонных очей, он от неё так и не отвёл. — Кхм. Демонстративное покашливание, раздавшееся поодаль от них и прервавшее короткое безмолвие, вынудило Инеж мигом отвлечься от ворона и неторопко обернуться к оставшемуся забытым господину Мередиту. Советник стоял в небольшом метре от неё и без слов созерцал эту картину. Он непроницаемо воззрился на глухо каркнувшую птицу, устроившуюся в её руках как в свитом из сухих ветвей гнезде, и, выдохнув коротко, вновь перевёл изнурённый взор на неё.       Что ж. Инеж, по правде, не могла понять его эмоцию. — Как бы мне ни хотелось, чтобы ты вернула себе память и вернулась к родне, но на домашних животных я не подписывался, — отнюдь не шутливо заявил остепенившийся Гарван. Инеж неприметно встрепенулась, пускай он и не сказал ничего такого угрожающего или обидного. Где-то на кончике языка болезненно свербило уверенно-отрешённым «я о таком и не задумывалась». — Я его не заберу, — честно произнесла Инеж, заботливо поглаживая тёмные перья насупившегося ворона, точно недовольного её возражениями. — Он останется здесь, в своём доме. Там, где ему и суждено быть с самого начала, а не существовать в чужих местах. «Как мне», — понуро дополнила она про себя. На выдохе Гарван, соглашаясь, кивнул. Посмотрев на него, ворон снова каркнул и громко клацнул клювом. Забеспокоившись о том, что присутствие Мередита могло обеспокоить птицу, Инеж провела кончиками пальцев по его пернатой спине, стараясь успокоить, растворить тревожность своего нового маленького друга в ласке. И это не то чтобы странно, а даже ненормально, если не отметать события дней и лет минувших: она сама в беде, она не знала, какая судьба постигнет после всех мытарств, а её волновало состояние ворона. Инеж занервничала, стоило советнику подойти. Птица в её руках ощутимо напряглась, встрепенулась, и пёрышки на её холке встопорщились. Враз одичавшие глаза сверкнули небывалой острасткой, точно сумей ворон и он бы пригрозил недругу страшной расправой, если тот осмелится подойти к нему ещё на шаг.       Сжав бледные губы, господин нахмурился. — Многие в Керчии полагают, что вороны приносят несчастье. Кто-то уверяет, что смерть. Их всегда пытаются отогнать от себя и своего дома, думая, что это спасёт им жизнь, — невзначай рассказал Гарван, когда птица попыталась отстраниться от него. — Легенда гласит, что один из наших королей трагически погиб после того, как во время праздника над ним пролетела стая воронов, а другая — что ребёнок знатной семьи умер странной неизлечимой болезнью, потому что у его люльки сидел ворон. Неужто ты не чувствуешь страх перед этими птицами? Инеж слегка нахмурила брови, не сводя глаз с ворона. С существа, которое доверило ей свою жизнь, которое доверчиво расположилось в её руках, не зная точно, приласкают ли его или же свернут шею. Люди поступали с ней намного хуже.       Быть может, этот ворон — единственный за все эти годы, кто не причинит ей вреда. — Сулийцев учат любить и уважать каждое живое создание как равное себе, начиная от сильных и способных пронзить нас своими рогами быков и заканчивая маленькими хрупкими бабочками, которых можно раздавить, просто зажав рукой, — по-детски искренне, но в то же время по-взрослому степенно ответствовала Инеж. — Мы поможем любому раненому щенку, который попадётся к нам, и приютим его как нового члена семьи, но мы никогда не приручим дикого волчонка, зная, что его дом глубоко в лесу, и мы никогда не раздавим божью коровку, потому что не имеем права уничтожать то, что не создавали сами. Господин Мередит изогнул бровь.       И ей это почему-то не нравилось. — Про людей сулийцы говорят так же? Ей бы отвести глаза, но вместо этого Инеж взглянула на Гарвана периферией зрения. Она не знала, был ли это самый обычный вопрос, невинная заинтересованность, которую советник до этого ни разу не проявлял, или же он так профессионально завуалировал укор, жестокое напоминание, что когда-то руки, сейчас бережно державшие ворона, безжалостно разрывали на кровавые куски людскую плоть.       Но правда ли это? Правдивы ли эти истории, обвинения?       Что станется, если к ней возвратятся воспоминания и окажется, что всё это было одной сплошной ошибкой? — Да, — увереннее желаемого отрезала Инеж, — но разум одного отличается от разума другого. Мотивы — тоже. Зверь убьёт из-за голода или чтобы защитить себя, свою родню, свою территорию, из-за возложенных природой инстинктов. Человек же чаще всего делает это ради азарта, потому что он увидит что-то забавное в кричащей от боли жертве. Она заметила, как Мередит прищурился, взирая на ворона. В следующую секунду он посмотрел наверх, на выпирающие толстыми иглами ветки плотного платана, и хмыкнул. Проследив за его взглядом, Инеж увидела, как над ними нависала стая тихомолком, но при том малость грозно урчащих воронов. — Отпусти его, — вдруг посоветовал Мередит, не приказал даже, как сделали бы другие на его месте, будто то обыкновенная просьба. Такую бы друзьям говорить, а не человеку, которого впору звать своим заклятым врагом. — Думаю, это его семья, и она беспокоится за свою потерю. «А моя? — подумала она, с украдкой взглянув на стаю воронов. — Моя тоже беспокоится, пока я здесь? Или они забыли меня, смирились спустя столько лет с мыслью, что я не вернусь?» Без лишних слов Инеж протянула к небу руки. Тогда же ворон, раскрыв беспросветно-чёрные крылья, взлетел и ловко метнулся к своей стае, моментально затерявшись в ворохе чернильных клякс. «К своей семье. К дому», — одновременно с болезненным замиранием сердца подумала она.       Даже птице впору отыскать своё пристанище, свою родню с себе подобными, пока она ютилась в абсолютно незнакомых окрестностях с единой фантомной надеждой на душе. В это мгновение Инеж отчаянно хотела быть вороном. Хотела свободно взмахнуть крыльями, которые ей отрезали, взлететь в небосвод, подальше от этой прогнившей земли, подальше от интриг и разврата, чтобы ветер трепетно ворошил ей перья и чтобы осесть где-нибудь в родных околотках человеком. — Идём, — коротко позвал её Гарван. — Мне скоро идти в резиденцию, и я не смогу объяснить королю причину своего возможного опоздания. «Скажите, что ваша подопечная залюбовалась воронами на аллеях», — хотелось ответить ей в шутку, дабы хоть как-то поднять себе настроение в этой прорве гнетущих раздумий, но ей довелось смолчать. Пока они с господином Мередитом шли в сторону особняка, высеченной из метафоричного золота клетки, Инеж оглянулась в последний раз, глядя на ютившихся на ветках чёрных птиц. В какой-то миг пространство сотряс лейтмотив их звучного карканья, слившегося в один единый шум, и в тотчас же вороны, будто по некой немой команде, ринулись в светлеющие небеса длинной чёрной полосой, пролетевшей над их головами в пугающую неизвестность — в ту, которую она сама так боялась ступить.       Порой в самых зловещих знаках крылось не предвестие конца, а услужливое напоминание о переменах. Всё в природе двигалось по кругу: смерть и рождение, страх и надежда, прощание и возвращение.       Инеж вдруг подумалось, что, быть может, не столько важно, куда вёл этот путь, как-то, с каким сердцем на него приходилось ступать. Даже самые мрачные мысли и предчувствия могли оказаться лишь тенями собственных сомнений. Она ещё раз взглянула на воронью толчею. Несмотря на то, что керчийцы считали их послами смерти, Инеж хотела верить, что вороны приглядывали за ней чьими-то глазами.

* * *

С того дня прошла неделя, и новый день от предыдущего, казалось, ничем не отличался: господин Мередит шёл на работу рано утром и возвращался только вечером, когда Кеттердам покрывало невесомой пеленой надвигающейся тьмы, освещаемой лишь ещё слабым светом луны и звёзд. Ей приходилось только тоскливо прогуливаться по особняку и его богатому двору, который она успела изучить за пару дней вдоль и поперёк, хотя когда-то боялась, что запросто затеряется в нём. Во дворе, прикрывая стальной забор, пики которого возвышались ввысь острыми гвизармами, стояли кусты маслянистых бордовых роз, которыми Инеж искренне восхищалась… пока через три дня она, подойдя, не поняла с разочарованием, что они были искусственными.       «Даже в цветах эти люди не мыслят», — раздосадованно поразмыслила она, нерасторопно отходя от кустарников. Вдали от забора был встроен небольшой фонтан, увенчанный позолоченными иконами ангелов в керчийских одеяниях, и на самом верху расположился явно дорогой памятник некоего мужчины, вздымающего совиное перо в одной руке, а в другой — большой мешок крюге. Инеж почему-то уверяла себя, что это Гезен, которого так чтили керчийцы, но и эта мысль не помогала ей справиться с убийственным унынием, пока приходилось оставаться одной в особняке. — Придумай какое-нибудь занятие, которое не заставит тебя чувствовать себя здесь как в плену, — чересчур строгим для совета тоном порекомендовал ей однажды Гарван перед тем, как они разошлись по комнатам.       А потом, поразмыслив немного, пожал плечами и добавил как-то уж слишком по-житейски:       — Вспомни, чем ты любила заниматься, когда ещё была в Равке. Инеж скривила уголок рта, когда он отвернулся и того не увидел. Какое-то неведомое чутьё подсказывало ей, что играть с огнём и просить Мередита купить ей канатную дорогу, такую же, какая была у неё в Равке, всё-таки не стоило. И потому оставалось лишь уныло лицезреть с окна не меняющийся вид на королевский дворец, выглядевший на таком расстоянии ненавистной крохотной точкой, которую стиснуть бы пальцами и не оставить ничего кроме крошева. Оставалось лишь представлять, как её приведут в тронный зал Вегенера в последний раз, как король поблагодарит за всю предоставленную ею информацию и искренне извинится за нанесённый моральный ущерб, а в качестве вознаграждения посадит на корабль в Равку, чтобы Керчия осталась для неё паскудным воспоминанием. Инеж задумалась, глядя на богатый двор. У Мередита ни детей, ни жены, но воображение так лихо и живо рисовало похожего на него ребёнка, который неумело топал ножками по скошенной траве, вырывал цветы и заливисто хохотал своим беззубым ртом, чтобы потом, под гневное ворчание отца («этот фонтан обошелся мне в пятьдесят тысяч крюге, гезеново ты исчадие!»), весело поплескаться в фонтане. В один такой день Инеж приметила, как одно из растущих во дворе деревьев облюбовала стая воронов, и она почему-то не сомневалась, что это были те самые, которых она недавно видела. Однажды она, недолго думая, открыла окно. Подумала, что, быть может, птицы примут это за приглашение, что хоть кто-то примостится на подоконнике и позволит притронуться к себе, дабы скрасить её одиночество. Да вот только случилось то, на что Инеж не рассчитывала: один из них лишь каркнул, и вместо того, чтобы осесть рядом с усеянной сиренью вазой, он фамильярно залетел в её комнату. Инеж тихо ойкнула, увидев, что большая часть стаи вторила за ним, что скоро по полу, как у себя дома, фривольно скакало как минимум шесть воронов.       Выгонять их, правда, она не стала. Так длилось несколько дней. Инеж употребляла таблетки, уповая на то, что отголоски воспоминаний вскоре наведаются к ней. Мередит уходил и приходил. Вороны — тоже. Как в сумасшедшем вихре. «Придумай себе занятие», — вновь вспомнила она совет Гарвана. «Занятие, которое не будет заставлять тебя чувствовать себя как в плену». Через два дня Инеж, скрестив голые стопы, невозмутимо сидела на кровати в окружении вновь наведавшихся к ней воронов. Её рука взметнулась вверх, подбрасывая голодным птицам хлебные крошки.

* * *

Поздним вечером Инеж разбудил странный лязг, доносившийся с первого этажа, и пусть он был не слишком громким, слышно так, будто причина шума скрывалась за стеной. Очнулась она не сразу, думая, что то острые ветки бились об оконное стекло, царапались, но нет. Прислушалась: словно чьи-то цепкие когти скреблись по стенам и полу, а за ним — звук, напоминающий стук упавшего на пол мешка с картошкой.       Шум нарастал, и в нём появилась какая-то чуждая, нелепо живая ритмичность — точно нечто неумело силилось сымитировать шаги человека, но ошибалось в самом принципе движения. Она невольно открыла глаза и взглянула на укрытое аметистово-синим мраком небо, отметив, что господин Мередит уже наверняка вернулся с работы и если уж не спал, то сидел на кухне за кипой макулатуры. Эта мысль улетучилась из сознания, когда следом за скрябаньем донеслось громкое хлюпанье, будто кто-то неторопливо и намеренно шумно вышагивал по водянистым лужам. Поначалу хмуро уставившись на дверь своей комнаты, Инеж старалась побороть распиравшее её любопытство, — и, возможно, толику страха — но когда терпеть это стало невмоготу, она медленно сползла с кровати. Ноги понесли её вперёд. По коридору. Тьма со светом на потолках сплеталась в неведомом танце, а она, не торопясь нисколько, шла между замершими в ночной нереальности сводам, минуя картины и осторожно разыскивая ажурные — безликие и, возможное, безличные — тени на стенах. Шла по длинной лестнице, по которой Инеж опасливо и бесшумно опускалась. Подумала с опаской: может, кто-то напал на дом советника, вознамерившись украсть все его деньги, зная, что он должен быть неимоверно богат? Или, может, и впрямь кто-то настолько сильно злился из-за результатов аукциона, что без колебаний ворвался в особняк политика, дабы украсть её? Когда оставалась всего одна ступенька, Инеж почудилось, что некто не просто прошёлся, а станцевал на её могиле самый бурный танец. Неуверенно, противясь желанию вернуться в комнату и закрыться от любой выдуманной нечисти этого особняка, она ступила на первый этаж и боязливо осмотрелась. Вокруг — почти кромешный мрак, и она прищурилась до пульсации в висках, стараясь хоть что-то разглядеть в этом тёмном флёре. — Господин Мере… Имя советника моментально утонуло в вырвавшемся из уст крике первородного ужаса, когда Инеж наконец-то увидела его, когда разглядела его очертания в темноте кухни.       Она застыла, не в силах отвести от него испуганный взгляд, и миг спустя её пронзила холодной сталью лезвия невероятная дрожь от открывшейся ей картины: Гарван Мередит, в спину которого был воткнут нож, бездыханно полулежал на столе, пока под ним, окропляя белоснежную скатерть в грязно-алый, безостановочно растекалась уродливой киноварью кровь.       Ужас подкатил к горлу, густой и липкий, едва ли не как пролившиеся внутрь чернила. Всё в это мгновение враз стало слишком тихим, слишком замедленным — будто сама реальность затаила дыхание от неверия. Когда оцепенение насилу оставило её, Инеж по не известной даже ей причине совершила попытку двинуться к нему, хоть и знала: вид на труп испугает её, и ей бы сбежать, ринуться восвояси, чтобы больше не провести и минуты в этом особняке. Но вдруг, стоило ей шагнуть, она снова замерла. Инеж услышала безжалостно-громкое хлюпанье под собой, под подошвой обуви, и скованные страхом глаза, опустившиеся к полу, совсем скоро увидели растёкшиеся под ногами громоздкие лужицы. Багровые, почти чёрные в кромешной мгле, и в ноздри вероломно проник насилу знакомый отвратительный смрад. Кровь, не иначе. «Святые, помогите мне», — убого-жалостливо взмолилась она. Но вместо этого, вместо ожидаемой помощи и остатков самообладания, которое затерялось во всём этом шестилетнем кошмаре, за спиной раздался спонтанный шорох. За ним — дыхание, подбитое и прерывистое, рассекающее собой нависшее в пространстве замогильное молчание, будто она была права, будто кто-то и впрямь ворвался в особняк, чтобы прийти за ней. И голос. Отражающийся от стен дома голодно-ласковый рокот, срывающийся с уст пробудившегося от длительного сна дикого зверя, наконец-то настигнувшего свою добычу: — Ах, моя дорогая Инеж, я наконец-то нашёл тебя. То было на уровне возложенных желанием выжить рефлексов, — или же гнусного любопытства, которое не позволило кинуться в бегство — но она мигом обернулась, услышав в молчании своё имя.       И в следующее мгновение, истошно взвизгнув от увиденного, Инеж пала на окроплённые кровавыми брызгами плитки от неудачной попытки не то, что сбежать, а хотя бы сдвинуться с места. «Нет!» С покрывшей угол помещения теневой вуали на неё беспрестанно взирали по-дьявольски насмешливые глаза — точно сам бес пришёл по её душу и наконец настиг. Их обладатель, исказив лик в победоносной ухмылке, медленным шагом вышел на малахольный свет высовывающейся с прорези седых облаков луны. Вместе с гамом его тяжёлых шагов кухню заполнило приглушённое чавканье лужиц под его обувью. Где-то на полпути он неожиданно остановился перед ней, будто без слов крича в лицо: «вот он, вот он, я!»       Нечто в его фигуре, в своеобразной напряжённой заминке посреди тишины, побудило нутро её стиснуться до размеров горошины. Не столько от спонтанности, сколько от самой оторопи, что зажил глубоко в костях и знал больше контуженного разума. В другой раз, наверное, узнавание пришло бы через изгиб плеч, манеру держаться, и особенно — через неестественную неподвижность, как у хищника перед броском.       Но сейчас оно приходило только через лицо. Инеж узнала этого человека ещё тогда, когда его скрывала плотная завеса тени. Перед ней стоял Каз Бреккер.