Глава VIII. «Сколько стоит знание»

      В окутанном вечным мраком мире тревога напоминала вершителя: она брала верх и разнузданно властвовала над юными умами и сердцами. В ткань её судьбы, словно жизнь была безжалостным ткачом, вплетались тёмные узоры, как мириады поглощённых чернотой изгибов и кривых, аккуратно выведенных в пустоте.       Виделось ей, на неё кто-то издалека поглядывал.       Это присутствие ей не нравилось. Оно ненужное. Угнетающее.       Нависающее над ней огромной уродливой тенью.       Необъяснимо-тяжёлое и в то же время — парадокс — невесомо опадающее на неё, находившее и охватывающее в любом месте, без касаний схватывая и сжимая каждый внутренний орган.       В нутре отдалось болезненной тяжестью, точно её зажали в ледяных тисках и не собирались отпускать на волю. В маленьком и покрытом бороздой не имевших происхождения шрамов теле — пробивающаяся новорождённой птицей всесильная дрожь, тряска, чудившаяся Инеж настолько ненормальной и болезненной, что ей впору бы обратиться к господину Мередиту за медицинской помощью.       В контуженном сознании, тем временем — нападающая диким волком страшная оторопь, бессвязная и яростная, будто инстинкт выживания сам взбунтовался против рассудка.       Врал человек, утверждавший со строптивой несомненностью, что страхи не имели облика: её страх хоть и был лишён как крови, окропившей собой грязную от песка да слякоти землю, так и плоти, которую разорвали и обглодали до костей дикие звери, представал перед ней в образе самого дьявола, имел обличье. Мрачное, чёрно-белое, резкое.       Ей отчего-то становилось необъяснимо дурно. Думала, вот-вот не выдержит, упадёт в обморок прямо на кровати и закончит так свои дни (а звучит, впрочем, неплохо).       Любой другой на её месте, наверное, тронется умом. Не выдержит.       Но ей, так или иначе, удавалось выстоять эти испытания и даже не жаловаться. Не потому, что некому, — уж ворону, который бесстрашно ляжет ей на руки, Инеж бы выговорилась, пускай он и не ответит — а из-за ощущения.       Дурного. Щемящего.       Будто так и надо, а на судьбу жаловаться — беззаконие.       Инеж мгновенно замерла, словно её оглушило по голове громоподобным ударом нависшего обуха. Нахлынувшая лавой непостижимая тревога распирала и заставляла судорожно оглянуться, точно в попытках отыскать не прошенного гостя в тёмном углу комнаты. Ощущение, что жерла теней вражески сгущались, тянулись к ней призрачными ручищами, подрагивая на стенах живыми языками.       Но нет. Никого.       Никого, кто станет её искать. Никого, кроме опрометчивого образа скрытой в чернеющей тени высокой фигуры, облачённой в тёмный костюм. И она зажмурилась. Упрямо отогнала этот образ прочь, чтобы вновь ткнуться взглядом в покрытый чернотой угол и понять: чудилось. Ей всё чудилось. И нормального в том, как и в начинающихся с четырнадцати лет дилеммах, ничего не было. Хриплый голос неизвестного, который без умолку верещал что-то издалека. Дрожь, застывший на устах немой выдох, бурлящая в венах кровь. Удары сердца.       Всё сливалось в один единый оглушительный гам.       И чьё-то присутствие. Навязчивое. Гнетущее.       Хотелось поскорее скрыться, а от кого — понять того ей невмоготу, как и отыскать выход из этой психологической западни.       Бросало в холодный пот. Та сковала кожу липкой испариной.       Само естество, казалось, силилось отторгнуть то чужеродное, что поселилось в нём.       Комната нежданно почудилась чересчур тесной, стены — слишком близко расположенными друг к другу, и в этом давящем пространстве воздух будто слипался в горле, не давая свободно дышать.       Во всей кутерьме Инеж могла возжелать только одного — бежать. Как можно дальше и без оглядки, не возвращаясь ни в этот особняк, ни на эту улицу, ни в это прогнившее королевство, которое обесчестило её морально и физически, дабы оставить на земле ничего не чувствующую оболочку.       Хотелось искать выход.       Но выхода не было, а если и был, то о нём знал только Гарван. «Святые, прошу», — в сводящем и больно скручиваемом отчаянии взмолилась Инеж.       Она взглянула на высовывающийся из облачной прорези кобальтовый холст безбрежного неба, как если бы кого-то искала в лазоревых мазках, норовила отыскать чьё-то лицо, чьи-то мудрые внимательные глаза, которые посмотрят на неё в ответ и скажут без слов: «да, дитя, я тебя слушаю».       О таком просить нельзя — то шло вразрез со всеми нравоучениями родных и близких. О таком нельзя надеяться, нельзя желать, дабы не уподобиться людям этой страны.       Но другого выбора у Инеж не оставалось.       «Пусть он будет мёртв, — мысленно донесла она кощунственную мольбу до святых мучеников. — Пусть окажется, что его разорвали на части, отрезали голову и продали на рынке по кускам или отдали их собакам на съедение, а оставшееся тело повесили по воле короля в городе, как показатель, что так будет со всяким преступником». Отведя взор от окна, Инеж прикрыла глаза. Её отец непременно разочаровался бы таким гиблым мольбам, вознесенным в ошеломлённые наглостью небеса, а мать прозвала бы её поведение самым настоящим богохульством, раз она находила в себе порочность и глупую смелость просить, молить святых о чьей-то смерти. Они бы непременно отвели преисполненный горечи взор, лишь услышав, как её голос — некогда чистый, звенящий — отныне пропитан пеплом и рвался к небу не с благодарностью, а с проклятиями.       Но её родители были очень далеко от неё. Они не прошли и половину той тропы, которую довелось пройти ей, и они даже не знали, что их дочери пришлось убивать вместе с самым опасным душегубом Кеттердама.       Сама Инеж об этом только недавно узнала.       О родителях она уже молчала.       «Надо пойти к господину Мередиту», — после долгих раздумий всё же решила Инеж, удивившись тому, как скоро один из самых неприятных членов всего королевского Совета стал единственным, к кому ей приходилось пойти в трудную минуту.       И тут же она так некстати вспомнила, что в особняк Гарван возвращался вовсе не один, что с ним шаг за шагом следовал о чём-то рассказывающий ему Орвэлл Кензи. Она постаралась притупить желание спуститься на первый этаж, подумав, что те будут слишком заняты и недовольны её внезапным присутствием, но миг спустя Инеж уже уверенно шагала по коридору в поисках лестничного пролёта.       Сомнения терзали, резали шипами, которые обнажила хрупкая роза, однако глубокое чувство необходимости оказалось весомой причиной пойти дальше. «Ничего не случится. Господин Кензи ведь тоже мой… хозяин, — она скорчилась от того, как отвратно это слово прозвучало, как и от осознания, что её выставляли в ипостаси безвольного подопечного. — К тому же, мы трое — единственные, кто знает правду о том, зачем меня выкупили на аукционе».       В безмолвии немых стен Инеж бесшумно шествовала вперёд, проходя мимо унылых картин и стараясь не замечать ничего схожего с тем, что предстало перед ней во сне.       Коридор казался бесконечным лабиринтом, в котором ей некогда страшно было потеряться. Она поёжилась, когда гулкий свист ветра, резво покачивающего остропикие ветки деревьев, почудился в особом приступе страха шорохом чьих-то тяжеловесных шагов. Она застыла, и душой тогда же вновь овладел первородный ужас.       Оглянувшись и бегло напомнив себе, что в закоулках особняка она была совершенно одна, что это не вернувшийся за ней Каз Бреккер и не его устрашающий дух, Инеж ступила дальше.       По ступеням она спускалась крадучись.       Тревога в её походке выдавала все скрытые таинства — отголоски недавнего кошмарного сна сделали своё губительное дело, вынудили опасливо ступать вниз, ожидая, что там, в объятом теменью помещении, ей непременно откроется картина учинённого вернувшимся Казом кровавого массакра. Что бордовые лужи под ногами вновь угрожающе захлюпают, а вместе с Мередитом на окровавленном кухонном столе будет валяться взваленной тушей уже и Кензи с перерезанным горлом.       Каждый шаг отдавался где-то в груди колючей болью, будто воспоминания из ночи отчаянно и неумолимо цеплялись за ткани сознания.       В неведомом ей приступе Инеж уловила нечто, напоминающее холодный запах крови, который раньше казался ей чужим и далёким, но теперь, в новой обстановке — пугающе реальным. Пульс предательски участился, содрогаясь внутри, дыхание отныне не имевшая структуры чекань, и шаги становились всё осторожнее, как будто боясь нарушить тонкую грань между жизнью и бездной, в которую она погрузится, если снова ошибётся.       Но голоса с первого этажа заставляли с облегчением выдохнуть и увериться, что пришедшее к ней сновидение ничего общего с реалией не имело.       И, что Инеж утешило, разговор шёл вовсе не о бойне с ворвавшимся особняк недругом:       — И сколько она уже пьёт эти таблетки? — уныло поинтересовался Орвэлл, будто в детском нетерпении, когда память наконец-то вернётся к ней.       Напрягшись оттого, что речь зашла о ней, Инеж прислушалась.       И услышала, как раздалось в ответ короткое небрежное «хмык».        — Всего неделю, — отозвался господин Мередит, судя по звукам демонстративно потрусивший упаковкой прописанного врачом лекарства. — Не торопи события, иначе потом разочаруешься. Есть вероятность, что на восстановление памяти придётся потратить полгода. Может, больше, может, меньше.       Инеж услышала, как господин Кензи вымученно вздохнул.       Несмотря на то, что мотивы возвращения её воспоминаний у них разительно отличались, она могла разделить его разочарование.       — Это надолго, — фыркнул он.       — Какой же ты внимательный, — укоризненно съязвил Гарван, и пусть голос его был полон взрослой степенности, Инеж впервые слышала, как тот почти выходил из амплуа советника и норовил сорваться. — Мне неважно, сколько времени или денег потребуется. Её память важна нам и…       Мередит резко замолк, и конец фразы затерялся в этом молчании.       Инеж воспользовалась возможностью выйти на свет. — Прошу прощения, я вам не помешала? — она неспешно спустилась с лестницы, но остановилась поодаль от балюстрады на случай, если её присутствие всё же посчитают лишним и попросят вернуться обратно в комнату.       Орвэлл задержал на ней заинтересованный взор, точно видел впервые с того момента, как она попала во дворец короля, и, не выдержав, он вновь посмотрел на Гарвана, будто спрашивал: «разрешим или нет?». Последний стоял к Инеж полубоком, упершись ничего не выражающим взглядом в пол, будто с интересом разглядывая свою обувь.       Но в следующий миг он, громко вздохнув, кивнул и показал ей на стол. — Всё в порядке, Призрак, — как можно честнее уверил её господин Мередит, хотя она не могла быть уверена, что в словах его не скрывалась непотребная ложь. — Мы с господином Кензи собирались решить некоторые экономические погрешности. Если тебя вновь охватила скука, можешь посидеть с нами.       Вряд ли, конечно, ей будут любопытны дела в экономике Керчии, но…       За этим «но» ничего не последовало.       Инеж поочерёдно посмотрела то на одного, то на другого.       Ей не хотелось оставаться наедине со своими страхами. Не после того, что искажённые россказнями сны учтиво показали ей, отобразив все скопившиеся кошмары, щедро дав им очертания, рокочущий голос и алчный взгляд, под которым становилось до больного зябко.       Ничего не гарантировало, что присутствие Мередита и Кензи поможет ей, если Каз окажется в особняке немногим позже, но призрачное ощущение безопасности всё равно пробиралось под рёбра. Оседало там, слабо овладевало ею, и Инеж в какой-то миг даже отмахнулась от мысли, что слушать дебаты советников о вопросах экономики могло быть до смерти уныло.       Они сели за стол, и тогда же Гарван, не проронив более ни слова ни ей, ни Орвэллу, стал что-то старательно выискивать в рабочей сумке. Немного погодя он выудил несколько бумаг, которые тут же услужливо протянул господину Кензи.       — Подпиши в углу каждого листа, — велел Мередит, пока коллега дотягивался до них через стол. И, вычитывая каждый, нахмурился. А следом и произнёс, срываясь на негодование: — Снова повышение налогов за наличие домашних животных? — бледно-шартрёзовые глаза Кензи осуждающе сузились. Одновременно с тем его тонкая рука скрылась в кармане, выискивая очки. — Мхм, — только и промычал Гарван, точно будучи в поисках подходящего ответа. — Керчийцы, которые уже не смогут прокормить и себя, и своих животных, будут вынуждены либо сдавать их обратно в приют, либо выкидывать на улицу, а второе чревато увеличением нападений изголодавшихся собак на мирных граждан. Как вариант, хозяева будут отдавать питомцев на усыпление, чтобы не мучить ни себя, ни их. — Мы могли бы не подписывать это, — покачал головой Орвэлл. — Обсудить с королём, что это не лучшая идея. — Не лучшая идея — тратить сейчас наше с тобой время, а потом ещё и что-то доказывать его величеству, как будто его интересует наше мнение. Шестьдесят процентов, что следующие выборы даруют Керчии нового правителя, и пятьдесят процентов, что этот новый правитель пересмотрит реформы предыдущего, потому что наш теперешний король — полный идиот.       В другой раз Инеж не смогла бы не подумать о том, что прозвучавшее от Мередита оскорбление своего вожака звучало как государственная измена.       Мыслями она слишком далеко от происходящего. Слишком далеко от их разговоров о налогах и рыночной системе.       В подсознании снова и снова, как в не имеющем конца бреду, всплыл образ изувера, явившегося к ней в ретиво будоражившем сновидении.       Она помнила его и могла детально описать — или нарисовать — даже с закрытыми глазами, если её об этом только попросят: высокую и болезненно-худощавую фигуру, скрытую за многочисленным слоем одежды, непроглядно-чёрные радужки горящих одичавшим блеском очей, под которыми пролегли пятна сизых синяков, бледную и почти девственно-белую, как лист не тронутой ручкой бумаги, кожу, которую вечерняя темень окрашивала в грязно-серый, и с ними — вороные волосы, опрятно зачесанные назад.       В разы хуже, чем на фотографиях, которые ей только приходилось видеть.       Но самое главное, что Инеж запомнила — очертившая белый лик каверзная ухмылка чёртового триумфатора.       Глупо, на деле, когда после всего пережитого она страшилась покойника.       Кулаки неощутимо сжались.       Ногти впились в кожу до рассекших их неглубоких полумесяцев.       Отвратительное ощущение того, что она находилась в чужой власти. Тогда, когда её мучитель, скорее всего, горел в пламени ада, не в силах добраться до своей жертвы, кроме как явиться к ней бестелесным духом, пока она спала.       Мог бы сделать это, будучи живым — потешался бы.       Это неизменно, неоспоримо.       Он просто играл с ней.       Вонзался звериными когтями в незащищённую плоть, вскрывая рёбра и прорывая путь к сердцу — и она молчала. Прогибалась под него. Под все его кровожадные действа, в уме молясь, чтобы сие мытарство как можно скорее подошло к концу.       — Призрак.       Инеж вздрогнула, как от пощёчины.       Чужой голос отрезвил, вывел из прострации.       Она подняла взгляд, посмотрев по очереди то на одного советника, то на другого, и если Мередит казался образцом хладнокровия, то Кензи, напротив, выдавал в себе то обеспокоенность, то неудобство.       — На тебе лица нет, — невозмутимо подметил Гарван, не имевший ни малейшего представления, через какие дебри ей пришлось пройти за последние полчаса. — Врач сказал, что комфорт очень важен для ускорения процесса восстановления. Если тебя что-то беспокоит, ты можешь рассказать об этом.       Беспокоит? Её?       Что ж.       Если она взаправду расскажет обо всём, что гложет, не скроет ни малейшей детали, то Гарвану можно будет окончательно усомниться в рациональности её мыслей и смело посадить в психиатрию. Предварительно — крепко-накрепко привязав к кровати и закрыв в четырёх до пугающего чёрных стенах, в которых на неё будут лицезреть чьи-то звериные глаза.       Выхода иного, думала, и нет.       «Это нормально, Инеж. Практически весь Кеттердам опасается, что он ещё жив», — подумала она, стараясь угомонить забившуюся в агонии душу.       А потом осеклась.       Отвадила это абсурдное утешение. Оно лживое, неправильное и фантомное. Всё равно, что тянуть руку в пламя и уверять себя, что это кусок рыжего заката.       «Но не каждый опасается, что он придёт за ним», — тут же пронзила её другая мысль, дурная и жуткая. От неё хотелось отмахнуться, какой бы реалистичной она ни была.       Отгоняя оторопь, Инеж слегка нахмурилась.       — Я хочу знать о… о…       Язык скрутило в тугой узел, не позволяя договорить. Дрянная недосказанность застряла по пути ко рту, деформировалась в массивный ком поперёк горла, будто она собиралась произнести что-то по-настоящему ужасающее, такое, за которое её неотвратимо выгонят обратно в комнату.       Собиралась произнести имя человека, избитый дух которого оседал в бреши незримым призраком.       Его имя — выгравированное поперёк рёбер табу. Его существование — не более, чем ошибка, и ей бы мечтать, чтобы эту ошибку однажды придавило чем-нибудь тяжёлым и размазало по земле в кровавое месиво.       Вот только он уже месиво, уже изодранная плоть и пятно жидкого рубина на земле, а ей не легче.       — Я хочу знать о человеке, которому помогала в преступлениях, — резче ожидаемого выпалила Инеж.       Господин Кензи был удивлён — это ясно по отобразившемуся на его лице изумлению.       Мередит, напротив, только изогнул бровь, будто ожидал от неё именно этого.       — Мне доставляет радость факт, что ты проявляешь инициативу в том, чтобы твои воспоминания вернулись как можно скорее, — тоном истинного педанта подметил сложивший руки на столе Гарван. — Итак, что именно ты хочешь знать? Его преступления? Его прошлое? Однако, предупреждаю: информация, которая у нас имеется, ограничена и может быть не совсем точной.       Внутри всё стиснулось. Всё равно, что на живую вскрыть рану, которую она надёжно зализывала днями и ночами.       Её голос прозвучал отважно, но в груди уже полыхал пожар сомнений: имела ли она право знать то, что, возможно, разрушит даже то хрупкое равновесие, которое ей удавалось поддерживать после пробуждения?       Воспротивившись тому чутью, Инеж хмуро посмотрела на него, борясь со злобой на себя и весь мир за то, что ей придётся сказать.       — Свою роль в его злодеяниях, — сквозь стиснутые зубы процедила она.       Гарван медленно кивнул.       Кензи, в противовес ему, опустил взор, будто услышанное уже не просто факт из досье, а ставшее нечто более личным.       Инеж же всё ещё с трудом принимала тот факт, что задавала вопросы не из праздного любопытства, а чтобы разобраться в собственной роли. Чтобы осознать, удостовериться в том, что была не жертвой, а истинным соучастников чьих-то бесчинств.       — Ага-а-а, — издевательски-неторопливо протянул Гарван, словно разговор шёл в потребное русло, такое, на которое он уповал с самого начала. — Если так хочешь знать об этом… ты была его глазами, которые видели всё, пока он сам находился в километрах от тебя. Бесшумными шагами, которых никто кроме него не смог бы услышать. Бреккер недаром прозвал тебя Призраком — девушкой, которую никто не увидит и не услышит, пока она сама не отважится совершить смертельный прыжок на противника.       Инеж отвела взгляд.       Она, в общем-то, удивлена, однако это вовсе не то удивление, которое принимали за удар под дых, за сковывающий трепет. Не то, которое напрочь выбивало из лёгких остатки воздуха, чтобы после заставить коленки дрожать от ожидания. Скорее — анализировать и выделять из анализа единый решающий всё вывод.       Оценивая положение, Инеж думала, что время стремительно утекало. Что сам счёт времени, как и его понятие, терялось, и всё тело, будто сверху до низу залитое свинцом, по ощущениям тяжелело и припадало к холодному полу.       Привычное пространство превратилось в аномалию.       — Это… явно не то, что я хотела услышать, — мрачно подытожила Инеж.       Ответ не заставил себя долго ждать:       — Правда? — с долей иронии подметил Мередит, и в этот момент собеседник невольно напомнил Инеж, чем именно он так не угодил ей во время плена в темнице. — А что же ты хотела услышать?       Много.       Так много, что Гарван, быть может, не сможет ей об этом поведать, раз уж информация о её прошлом так ограничена.       — Я всё ещё живу и тешу себя надеждой, что произошла страшная ошибка, — сглотнув, несмело отозвалась Инеж, — но с каждым разом эта надежда становится всё более ненастоящей. Я хочу верить, что в моей жизни не произошло ничего такого, что вынудило бы меня пойти на такой грех, как убийство. Что ему прислуживала другая сулийка, а я — жертва обстоятельств, очень похожая на неё девушка, а власти по случайности перепутали меня с ней.       Неподалёку послышался изнурённый выдох:       — Я-то думал, вы уже решили, что это никакая не ошибка, — с горечью выдал всё это время молча сидевший Кензи, прежде чем обратиться к ней: — Послушай, я знаю, что в это не очень хочется верить, но Призрака в лицо почти каждый знает, а политики с королём — так тем более. Ты была одной из самых приближённых Грязных Рук.       Инеж передёрнуло.       Этого она слышать не хотела.       — Как я попала к нему? — нетерпеливо вопрошала Инеж, не выдерживая давления неизвестности. — Он украл меня? Принудил стать частью своей преступной группировки? Угрожал, что в случае отказа он убьёт меня и всю мою семью?       — Всё до мельчайших подробностей нам не известно, а те, кто мог бы рассказать, либо мертвы, либо сбежали во время нападения и пытаются скрыться от ищеек, что мы и пытаемся понять и из-за чего ты сейчас здесь, — безучастно фыркнул Гарван, — но я могу сказать точно: Грязные Руки не опускался ни до угроз, ни до принуждения. Ты пошла к нему добровольно.       Добровольно.       Одно это слово отбивалось в подсознании трезвоном.       Как битое стекло.       Как застывший в голове крик ужаса.       «Невозможно!» — сопротивлялась каждая часть её сущности.       — Быть того не может… — неверяще прошептала Инеж, глядя куда-то в пустоту. — Я в это не верю, господин Мередит. Меня всегда учили, что каждая жизнь — бесценна, и мы не вправе отбирать её. Может, он поступил со мной самым жестоким образом, поставил перед выбором, из-за которого я была вынуждена пойти с ним, а вы того просто не знаете.       — Нет, — покачал головой Мередит. — Он бы так с тобой не поступил.       — Почему вы в этом так уверены? — с её уст сорвался нервный смешок, и Инеж думалось, что ещё немного, и она не выдержит, и потому следующее вырвалось из неё с несвойственной ей лёгкой издёвкой: — Может, вы ещё скажете, что он заботился обо мне?       Гарван замолчал, дёрнув бровями в фальшивой обескураженности.       Она удивила его? Поразила такой смехотворной теорией, что преступник мог быть способен на заботу о женщине?       Но его ответ выбил её из колеи:       — Скажу, — только и прозвучало.       Все слова затерялись мигом.       Под тяжестью размышлений голова вот-вот расколется.       Уму непостижимо, насколько мысли до и после услышанного резко контрастировали на фоне её образа мышления и того, что ей довелось узнать и воочию узреть в мире снов.       — Что… — тихо прошептала Инеж, то опуская взгляд на стол, то снова поднимая на Мередита. — Нет… нет.       Последнее «нет» прозвучало твёрже всех предыдущих.       — Не верю, — увереннее запротестовала она. — Убийца, тиран, монстр… и заботится об украденной из родного дома девушке? С какой это стати?       — Накопленная о Грязных Руках информация гласит, что вы были в… — Гарван пытался произнести что-то, но почему-то правда, которую она ожидала, вместо которой ей слышать ничего более не хотелось, никак не желала отдаваться ей, — в близких отношениях.       «Близких отношениях».       Как набатом. Табуном обезумевшего скота, поднявшего своим гомоном пыль: та, застилая глаза, скрывала всю истину, до которого Инеж с усердием карабкалась.       — Насколько близких? — сузив глаза, подозревающим и требующим честных ответов тоном спросила она. — Как наставник и ученица? Как преступник и его верная помощница? Как два хороших товарища по несчастью?       — Нет, — уклончиво протянул Мередит.       — Тогда, быть может, как брат и сестра? Как родня?       — Тоже не то.       — Тогда что мне стоит понимать под «близкими отношениями», когда речь идёт о человеке, которого боялась вся столица, а с ним и меня, которая не может представить себя в роли помощника убийцы?       Но Мередит, как назло, не спешил с ответом. Он притих, опустив задумчивый взор к сложенным домиком рукам.       Инеж не знала, в чём была причина: может, он и сам не мог дать однозначный ответ на этот вопрос, может, он и не знал того в тех подробностях, которые ей нужны, а, возможно, думал, что она окажется не готова к нему. Последнее пугало от осознания, что правда, которую она вытягивала из него, могла просто уничтожить её.       По ощущениям то подобно прилипчивому холоду, снующему вдоль позвоночника, приживающемуся к спине опасным паразитом. Подобно тому, как душа, ещё не окрепшая после прежних потрясений, протестовала против дальнейшего вскрытия таинств.       Инеж ловила себя на том, что не горела желанием знать, но в тот же час хотела знать всё до мельчайших деталей. Это противоречие било изнутри, сводило с ума, но yже шагнув, она не могла остановиться.       Это молчание длилось до тех пор, пока его не осмелился нарушить господин Кензи:       — Поговаривают, между вами был роман.       Гарван резко обернулся к нему.       Время, того гляди, остановилось.       Всё вокруг окунулось в стазис.        Сказанным господин Кензи беспощадно сокрушил всё её мироздание. То под могучей силы открытой тайны дробилось во множество трещин, опадало вокруг неё сонмом иллюзорных окровавленных осколков, через которые не пройти, не зацепившись и не добавив на себе коросту продолговатых шрамов.       «Нет, нет», — отчаянно кричала в ней девушка, почти обреченно хватавшаяся за оставшийся свет, что норовил выскользнуть из её протянутых рук и слиться с мглой.       В памяти снова всплыл недавний сон.       Каз Бреккер, стоявший перед ней, почти бережно проводивший скрытыми за перчатками пальцами по её лицу, что совсем не шло в комбинации с его устрашающей ухмылкой.       То, как он её обнял: грубо, ломая рёбра, но обнял.       То, как он с ней говорил, пока она не осмелилась роптать и идти наперекор.       «Здравствуй, любовь моя».       «Сокровище моё, ты потеряла память».       — Нет… — отрешенно вымолвила она вслух.       Но в ответ — ничего. Никто не решился вырвать её из той прострации.       Против воли, которая ей давно больше не принадлежала, Инеж стремглав представила себе эту картину: себя, смирившуюся с этим гнетущим положением и полную ненависти ко всем. Себя, искусного палача, что являлся к своей жертве во тьме и на свету, чтобы получить одобрения грешника, за действия которого отвечать приходилось ей. Себя с алеющим лезвием клинка, которым она разрезала трепыхавшуюся и ещё дышащую человеческую плоть.       И его рядом с собой.       Под собой.       Удерживающего её на своих коленях, пока его монструозно скрученные лапища собственнически блуждали по её спине, по талии, безбожно опускаясь ещё ниже.       И его губы, скрывающие за собой нечеловеческие зубы, походившие куда больше на звериные клыки, что приближались к ней, чтобы… чтобы…       Инеж жмурилась до пульсации в висках, отгоняя от себя всевозможные видения.       Желудок скрутило в тугой узел.       Это омерзительно.       — Нет, — снова произнесла она, на сей раз более уверенным голосом, пока оцепенение не отошло на задний план и не дало ей возможность уничижительно воззриться на приутихших Мередита и Кензи. — Нет, я в это не верю!       Орвэлл сжался, отведя взгляд.       Гарван же тяжело вздохнул, по всей видимости ожидая именно такой реакции.       — Боюсь, Призрак, так оно и есть, — только и произнёс он без тени сочувствия, которое всё равно не помогло бы ей принять услышанное за реалию. — И потому весь Совет опасается, что если Бреккер жив, то первым делом он придёт за тобой. Перевернёт и столицу, и страну, убьёт любого, кто встанет у него на пути, умрёт сам, но до тебя дойдёт. Но он мёртв, и потому волноваться смысла нет.       Она инстинктивно протянула дрожащую длань к горлу. Пальцы нащупали строфу пульса — то место, куда он целился, где сомкнулись его… что? Клыки? Когти?       Чем эта нечисть намеревалась прикончить её?       Сердце, не найдя утешения, стучало где-то в горле, в висках, на кончиках пальцев, и с каждым содроганием её в голове оглушительно вспыхивало: «Нет. Нет. Нет».       — Я смирилась с тем, что меня прозвали преступницей, — яростно процедила Инеж, не желавшая слушать ничего из того, что говорил ей Гарван. — Я смирилась с тем, что меня причислили к помощнице убийцы, что меня саму зовут убийцей, но я не смирюсь с тем, что кто-то считает, будто я могла быть влюблена в этого человека… в этого зверя… существо… да кем бы он ни был! Я не могла его любить.       Недовольный этой строптивостью, господин Мередит смерил её уничижительным взором, но, выждав, смягчился и одним своим видом выдал, насколько этот полилог его утомил.       — Воспоминания покажут тебе обратное. Может, я спрошу об этом, когда ты захочешь вонзить в меня нож из-за него, — невозмутимо отрезал он.       Она сжала зубы до пульсации в челюсти: спокойствие Гарвана выводило. Отсутствие эмоций с его стороны недурственно досаждало.       Для него мир слишком прост, как цифры на документе от Вегенера.       И прежде, чем повернуться к Кензи, он заключил:       — На этом разговор закончен. Можешь остаться, а можешь идти в комнату, потому что нам с господином Кензи надо закончить дела с экономикой. Если будут вопросы, то задай их завтра.       Инеж долго не раздумывала и оставила их наедине с работой. У лестницы она обернулась на краткий миг, но ни Гарван, ни Орвэлл на неё внимания уже не обращали.       В комнате она подолгу сидела у большого зеркала, глядя в одну незримую точку стеклянным взглядом в стеклянную гладь. Зеркало, как волшебное, как будто созданное руками гришей-фабрикаторов, отражало все её дилеммы. Покорно открывало вид на каждую застывшую на юном лице боль.       Думала, если посмотреть туда повнимательнее, то можно найти там утерянные воспоминания. Ещё лучше — опровержения, доказательства того, что все ошибались.       Вот только Инеж того не осмелилась сделать: гротескное отражение в зеркале, кажется, вот-вот исказится в глумящейся ухмылке-оскале, а она подобно ребёнку испугается, бездумно ударит по стеклу, да с такой силой, что оно с трезвоном разлетится на дождь осколков и рассечёт руки до багрового дождя.       Но сколько ни смотри, а девушка по ту сторону не двигалась в противовес ей.       Не должна.       Только вторила её движениям.       И это — впервые — немного успокаивало.       Хмурый взгляд оковывал зеркало, как будто через него разыскивая прочерк тени, которой в комнате, предоставляющей ей полное одиночество и уединение с мыслями, быть не должно.       Отражение насилу знакомое. Лицо в нём казалось каким-то не таким, далёким для её памяти: скулы, уже не детские, заострились, некогда блестевший опалом взгляд потускнел, а по-сулийские тёмные губы сжались в тонкую линию. Не ребёнок, не девушка, а нечто третье, сформированное болью, доверием, предательством и страхом.       То, кем она стала. Или, лучше сказать, кем её сделали — кем-то, кем ей не хотелось быть.       «Что делать, если это не ложь?»       Непринуждённость конкретно этого вопроса сбивала её с толку. Впечатление, будто она и не задумывалась о нём, не рассматривала подобный расклад событий, а подсознание каким-то образом само услужливо подталкивало её на эту мысль.       И это пугало. И это всё наводило только на одно.       На что именно — думать не хотелось.       Не сразу решившись на это действие, точно это мигом сделает её уязвимой невесть перед кем, Инеж неторопливо перевела взор на закрытые окна, на блестящее драгоценным сапфиром ночное небо. За ними — на подмигивающие ей скопления бесцветных звёзд.       Ещё недавно Инеж молилась им, но сейчас она ловила себя на том, что как бы ни смотрели на неё хвалёные святые, а они не собирались ей помогать, лишь оставили саму справляться со своими бедами, словно отреклись от неё. Думалось, если окна раскроются посреди глубокой ночи, если к ней наведается Грязные Руки и попытается забрать, а в случае неподчинения вспорет ей глотку одним выверенным взмахов ножа, они не помогут ей.       И она понимала: в случае чего ей придётся спасать себя саму, не уповая ни на чью помощь.       Этой ночью Инеж спала с ножом под подушкой.       Все последующие ночи — тоже.