Флешбэк 19.

       Инеж встрепенулась, как если бы ей только что на полном серьёзе, не позволяя усомниться, заявили, что жизнь Вегенера не смогла противостоять роковому выстрелу и он, не выдержав, захлебнулся в луже своей крови, безобразно развалившись на полу тронного зала. Слово «предатель» одновременно прозвучало оглушительным битом пустившегося в диковинный пляс сердца и запульсировало, как подробно вырезавшая на карте половину подводных камней в их истории головная боль.        Она никогда не интересовалась политикой, — ни керчийской, ни равкианской — но рассекая долгие километры, при этом оставаясь непроглядной в ночной синеве, Инеж услышала краем уха недовольные глагольствования людей о том, что уровень жизни в Кеттердаме значительно ухудшился после появления нового правителя.        Мог ли мятежник вознамериться скинуть короля с престола, чтобы занять его место и дать Кеттердаму шанс процветать, или же это обыкновенная жажда власти, ослепившая до такой степени, что он испачкает руки в крови Вегенера, лишь бы заполучить своё?        Она вновь взглянула на Каза, но уловила, что эта новость не воспроизвела на него ровным счётом никакого впечатления. С таким же лицом он год назад отреагировал на нервное блеяние Пима, сообщающего, что ящик с вином по пути в Керчию случайно перевернулся и им придётся потратить ещё пять тысяч крюге на новую партию.        — Кто он? — зачем-то спросила Инеж, хоть и знала, что если даже он назовёт ей имя предателя, это мало что даст.        — Я не знаю, как его зовут. Его так и не позвали, и сам он не назвался, — без тени разочарования признался ей Каз. — Из подслушанного разговора я узнал только, что он живёт на Гольденбахштраат 13.        Инеж не двусмысленно хмыкнула, следя за тем, как он проковылял дальше.        — Не похоже, чтобы ты был хоть немного воодушевлён этой информацией, — насилу удивлённо произнесла она, плавной поступью последовав за Казом.        — А должен? — не смотря на неё, хмуро поинтересовался он.        — Разве мы не собираемся проникнуть в его дом и договориться о взаимопомощи? Или выпытать у него всё, что нам нужно, чтобы после убить? — вопросила Инеж так, будто он упускал из виду нечто очевидное и простое.        Но Каз, отвергая её предположения, мотнул головой.        — Нет, — только и сказал он.        — Нет? — пораженно переспросила Инеж, уповая на то, что ей это послышалось.        — Нет.        — Каз, — с едва ощутимым нажимом вырвалось с уст, — это может быть наш единственный шанс. Мы можем проникнуть к нему, договориться, чтобы мы помогли ему пробиться к трону и скинуть нынешнего короля, а он после этого снял с нас все обвинения и вернул тебе всё то, что отобрал Вегенер. Ради Отбросов. Ради нас с тобой.        Каз остановился. Потяжелевшие и будто залитые перламутром веки немного опустились, и сам он изнурённо вздохнул.        — Сколько лет ты уже в Кеттердаме, Инеж? — точно невзначай спросил Каз, хоть и сам знал ответ на этот вопрос не хуже, чем она.        — Шесть, — твёрдо ответила она.        — Шесть, — Каз, повторив за ней, будто закрепил этот факт, чтобы никто из них не смел о нём забыть. — Шесть лет ты живёшь в самом продажном городе самого продажного королевства. За такой долгий срок стоило понять, что каждый керчиец здесь руководствуется исключительно жадностью. Даже если этот советник очередной жалкий патриотишка, который по ночам топит лужайку слезами за свою страну…        Ступая по взрыхленной почве, Каз бессильно пнул валявшийся на пути камушек. Тот отлетел в сторону и стукнулся в нескольких сантиметрах от испуганно пискнувшей мышки, мигом юркнувшей в крохотную норку.        — …то достаточно помахать перед ним стопкой крюге, как он эту страну тут же продаст и забудет, что когда-то стоял за неё горой. Ты, видимо, забыла, сколько король пообещал народу за наши головы, — безразлично закончил он. — Люди лгут, когда говорят, что ублюдкам принадлежит Бочка. Им принадлежит весь Кеттердам, потому что обитают они даже на той территории, где, как людям кажется, живёт «элита».        Инеж ведала о том, но всё равно поникла. Вся возгоревшаяся в ней мотивация бесследно улетучилась в пропасть, осела горячим пеплом в трясущиеся руки и развеялась по ветру в никуда.        В удрученном состоянии она прошла за Казом, поравнялась с ним и посмотрела в тысячный раз на натянутую на лицо машкеру. Инеж чувствовала, точно это было вырезано глубоко до того, что не ощутить уже невозможно, что он и сам понимал это: жить в неопределённости, будучи угнетённым несправедливо выдвинутым вердиктом, звучало прискорбно, как и постоянно оказываться под чьим-то прицелом. Переживать то — в разы хуже, особенно когда в юности он самолично водрузил на свой фатум багровеющую тамгу демона, перед которым позорно трепетало убого мямлившее от страха керчийское человечество, видевшее монстра в ком угодно, в любом, кто обитал в Бочке, но только не в себе.        Но Каз, в отличие от неё, хорошо знал людей. Слишком хорошо он изучил человеческую сущность, выслеживая истинное «я» за очередной партией и улавливая частые смены мимики и жестов своего партнёра, чтобы составить подробный психологический портрет и понять, куда бить в случае атаки.        Но не всех.        Во всей его игре, затянувшейся на годы, Инеж была единственной пешкой, которую Каз не смог изучить до конца и держал подле себя недоученным субъектом.        — Хорошо, — нарушил тишь её смягчившийся вкрадчивый голос, напомнивший шёпот тёплого ветра, ласково обдувающего горячую кожу в летний зной. — Тогда мы придумаем что-нибудь другое. Как сильно ранен Вегенер?        — Три пули в грудь — достаточно опасно, — оповестил Каз, однако в его словах не прозвучало никакого упоения от триумфа. — Но он король. Скорее всего, ему выделят лучших врачей, чтобы прооперировать его, и пока он не восстановится, наиболее приближённый из советников побудет регентом.        — А если он всё-таки умрёт?        — Было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой, — горько отрезал он, — однако его смерть может оказаться нам только на руку. Выборы не обошлись без махинаций. Вегенер подкупил знакомых деньгами, чтобы обогнать Натаниэля Лампрехта. Советникам всё равно на то, кто король. Им всё равно на нас с тобой. Вегенер грабит кеттердамцев и остальных высокими налогами и пошлиной, чем автоматически пополняет казну и их карманы.        — Но разве в случае его смерти плакаты с розыском уберут? Пекка всё ещё уверен, что ты жив, и намекает на это Вегенеру, — мрачно поделилась она услышанным. — Если король умрёт, советники вряд ли решат замять это дело. Они будут напуганы и могут повысить цену за твою поимку, лишь бы тебя поскорее поймали.        Инеж передёрнуло слегка от мысли о бесконечной баталии с беспрестанно-скупой прихотью властей. Холод, неуловимый и липкий, лез из неё, а от надсадно заходящего содрогания в груди за рёбрами разверзлась большая пробоина, как от последовавшего за ровным неумолчным гулом выстрела округлого ядра из артиллерийского орудия.        Каз то мрачнел сильнее, то выглядел так, точно из сотен невесомых песчинок он хватался за ту самую, которая знаменовалась спасительной.        — Если не считать того старика, что едва ли не выдал моё присутствие и поплатился за это жизнью, то мало кто осмелится напасть на меня, но доложить королю — всегда могут, — слова его прозвучали непоколебимым свистом, ухающим вслед за ночными ветрами за горизонт и с треском разбивающимся об остроконечные пики наточенных скал. — Но есть те, кто не побоится выступить против нас.        — Хейлс, — сразу вспомнила Инеж. В голосе её рокотало осуждение. — Где лёгкая нажива, там и Чёрные Пики.        Каз стеклянно глядел перед собой, слепо, как блуждающий в пугающее никуда скиталец с пожизненным ярлыком отшельника, но это не помешало ему не язвительно прыснуть на услышанное.        — Как оскорбительно. Уже называешь меня лёгкой наживой, Инеж?        — Нет, — излишне простовато ответила она, не виновато и не возмущённо, как самый обыкновенный факт. — Сам ведь сказал пару лет назад: «Что охраняет Призрак, легко добыть не получится».        — О, я и правда когда-то так сказал? — уклончиво вопросил Каз, специально не заметив спадающий на него неестественно-грозный взгляд. — Что ж, я тогда не задумывался, что годы спустя мой паук станет моим телохранителем.        — Бесплатным телохранителем, прошу заметить, — на его манер съязвила Инеж. — Но Чёрные Пики не так опасны, как можно подумать.        — Не недооценивай врага, Инеж. Один из таких «неопасных» когда-то продырявил тебе бок.        — И что с ним потом стало? — ей даже неохота хмуриться: лоб заноет, а глаза прищурятся так, что в беспросветно-мглистом пространстве уже ничего не разглядеть. — Его кости катает по дну море, а тряпьё всё растворило в себе. Или же акулы всё это добро съели. Но Хейлс, как предводитель, давно утерял авторитет, а его подопечные либо спешат помереть под его руководством, либо и вовсе убегают от него. Меня куда больше напрягают Портовые Лезвия: они и без того всегда считали Отбросов недостойными соперниками.        — Портовые Лезвия всех такими считают, — уничижительно отчеканил Каз. — Кроме Грошовых Львов. Уверен, даже они будут рады пресмыкаться перед Роллинсом, особенно если у него есть связи с королём, разве что король этот вдвойне уязвим. Пока что.        Каз выудил из кармана недавно украденную гербовую печать.        — Без неё коммуникация с Торговым советом бессмысленна, — произнёс он, источая свойственное ему учтивое бесстрастие, — хотя я не отрицаю, что Вегенер потребует в штемпельной мастерской изготовить новую печать, но пока её у него нет, все реформы и указания, которые он выпишет на бумаге, будут такими же релевантными, как и детская почеркушка.

* * *

       Родные края ещё с детства научили Инеж противостоять разрастающейся импульсивности, пускай внутри всё беспрестанно клокотало, а некогда витавший призрачным дымом шайтан над ней побуждал строптиво отмахнуться от нравоучений и бойко кинуться в затянутый пеленой тумана омут. Она, будучи несмышлёным ребёнком, знала лучше любой истории святых: омут этот подобен глубинам моря, из которых её потом кое-как вытащат запутавшейся в метафоричных сетях, как поблекший и изодранный в болотной пучине предмет.        И выкинут, того гляди, подобно непотребной и, возможно, кому-то когда-то принадлежавшей ветоши.        Отбросы и их жизненные законы вероломно выворачивали наизнанку все выстроенные ею каноны, атрофировали её шаткие безмятежность и здравомыслие, практически искореняли, как не дававшую знать о себе раковую опухоль. Не специально, не желая того вовсе, по чистейшей случайности позволяя преследовавшему её шайтану возможность прокусить удерживающие его цепи и пуститься вместе с ней в искажённый хаотично забрызганным ядовитыми испаринами холодных тонов запретный омут, чтобы утонуть в нём с головой. Чтобы прыгнуть в само сердце бедствия и, возможно, уже не выбраться наружу.       Потому в восемнадцать лет Инеж, найдя в себе уверенность и смелость посчитать план Каза недостаточно продуманным, срезала пути и едва ли не попала в руки обнаживших орудия врагов, терпеливо выжидавших, когда один из Отбросов окажется в их ловушке.       Как она выжила, — если и не после столкновения с ними, а после того, как о её проделках узнал Каз — Инеж, тогда знатно затерявшаяся в буйстве ощущений, уже не могла вспомнить, но в памяти сохранилось, что за всей неразберихой и одиночной битвой последовал взрыв.        Бум!        И глаза ослепило рыжее мерцание с оглушительным гамом вспыхнувшего огня, всё в безумном вихре разлетелось в щепки, как в самом иллюзорном зрелище, к которому Инеж слишком привыкла за годы с Отбросами, чтобы удивиться или банально податься панике, как любое нормальное человекоподобное существо перед лицом смерти.        Отбросы уничтожили всю нормальность.        Рассудительность — тоже.        Но не до конца, заботливо оставив совсем немного.        Инеж знала это хотя бы той причине, что даже столь критическая ситуация не побудила её занервничать и огласить руины горящего здания непередаваемой смесью панического визга и предсмертного хрипа.        Ноги в руки, нагло украденного у них бессознательно валявшегося на калённой земле Ротти на плечо — и на выход, если не хотелось быть заживо пожаренной и брошенной обугленным трупом.        Выбравшись наружу через запасной выход за секунду до того, как их заперло бы под завалом горячих булыжников, Инеж понимала, что её коса насквозь пропахла гарью, а сама она выглядела так, как будто часами задыхалась в пепле.        Но она жива — уже оттого омут сипел, стискиваясь так, точно некто ловко залатал громоздкую брешь в пространстве.        Обойдя здание, Инеж первым делом увидела свиту, с которой и явилась сюда: Джеспера, медленно и поражённо скрывающего во внутренние карманы револьверы, и Нину, которую втянули во всё это случайно и только потому, что она ненадолго оставила Джерхольм, чтобы повидаться со старыми товарищами по несчастью.        И Каза.        Он повернулся к ней самым первым, по выработанному рефлексу учуяв её присутствие поблизости.        Но все они выглядели одинаково так, будто давно похоронили что Ротти, что её.        — Ребят, вы, конечно, извините за беспокойство, — с не самым искренним раскаянием начала Инеж, бережно укладывая только-только очнувшегося Ротти на нагретый солнцем песок, — но прежде чем вы обвините меня в непрофессионализме и риске жизнью, я напомню, что мы этим занимаемся почти каждый день.        Инеж помнила, что Джеспер тогда по-братски стиснул её с Ротти в объятиях, подняв над землёй так, что ноги безвольно болтались в воздухе, и что скоро Нина присоединилась к нему.        Каз же, в противовес остальным, не то почувствовав себя лишним, не то думавший только о том, как бы не сломать ей шею за такой риск, выждал немного, пока Джеспер с Ниной прекратят эту драму, и сдержанно кивнул, невнятно похвалив за хорошую работу и повелев им всем собираться в Клёпку.        Инеж на него не злилась и не обижалась, потому что Каза она знала достаточно хорошо, чтобы знать: беспокойства от него, пусть и напускного или самого мизерного, ожидать будет всуе.        Тем не менее, она помнила, что пока они брели домой под пестрящим закатом, Нина завела её подальше, отстав от команды, чтобы их никто не услышал, и оставила парней впереди.        — Ты так больше не делай, — тоном благосклонного родителя попросила Зеник.        Инеж виновато посмотрела на неё, на то, как лучи ярко-оранжевой сферы солнца игриво расползались по её буро-каштановой гриве волос.        — Я могу вам с Джесом написать письма с официальными извинениями и клятвенными обещаниями, что такого больше не повторится, — в невинно-шутливой манере изрекла она.        Но Нина только хихикнула, неожиданно сменив настрой.        — А я не про себя или Джеспера говорю, — с душевным запалом опровергла эту мысль сердцебитка, и вдруг выдала то, что Инеж пообещала уже себе запомнить на всю оставшуюся жизнь: — Я про Каза. Видит Джель, в момент взрыва я почувствовала, что у него чуть не случился инфаркт от твоей проделки.        — Всё хорошо, Инеж?        Комфортно улёгшаяся на нём Инеж неохотно разлепила левый глаз, почувствовав в слабой полудрёме, как одна рука Каза зарылась ей в тёмные волосы на затылке, в то время как другая лениво повисла на краю дивана, вяло покачиваясь из стороны в сторону маятником.        Они долго обсуждали план дальнейших действий, но в каждом как назло находился рушивший всю цепочку изъян, из-за которого приходилось придумывать всё заново.        И так по несколько раз, пока то их не утомило.        — Всё хорошо, — между тихим зевком ответила Инеж, готовясь снова провалиться в небытие. — Просто… ты тёплый, вот и заснула случайно.        Удовлетворённый услышанным, Каз аккуратно притянул её ближе к себе, отчего она, неощутимо пошевелившись, уткнулась виском в линию его ключиц.        Инеж вновь разлепила веки и, превозмогая рябь в осоловело взирающих на мир глазах, взглянула в окно: вечерняя заря окрасила мироздание в ярко-оранжевые колориты, а сквозь оконные решётки пробивался в дом и спадал на пол лучисто-персиковыми квадратами солнечный свет.        Сие великолепие засыпающей природы совсем не в тон тому, что им приходилось переживать, однако Инеж тут же побранила себя за подобное умозаключение: эгоистично полагать, что весь мир захочет месяцами и годами тащить на себе вместе с ними бремя неугасаемого траура.        Эгоистично полагать, что их трагедия будет волновать кого-то ещё.        — Что бы ты хотела делать после того, как мы отомстим?        Каз спросил это одновременно с тем, как его руки обвились вокруг её талии, как он слишком бережно для бандита приподнял её, так, чтобы было удобнее любовно поцеловать в изгиб тонкой шеи, в то место, где отбивал чекань жизни её пульс: сильно, бурно, одуряюще.        Необузданно.        Инеж что-то невнятно промычала. Все ощущения перемешивались, то возвышаясь, то, напротив, стремительно падая в бездну и теряясь в черноте, отвечающей уродующей безликий туман нечеловеческой ухмылкой. Ей бы млеть от ощущений, которых ещё недавно ей катастрофически и капризно не хватало, в тысячный раз без утомления порадоваться их прогрессу в тактильном контакте, дать каждому завладевающему ею чувству опьянеть, но это представлялось невозможным.        — Я не задумывалась об этом, — неловко призналась Инеж, — да и, честно, я бы не хотела решать этот вопрос до того, как Отбросы будут отмщены. Слишком всё сумбурно.        — Ты сомневаешься в том, что у нас выйдет? — без укора поинтересовался Каз.        — Нет, — запротестовала она, как будто эти сомнения могли показаться ей чем-то зазорным, — просто пока что всё очень туманно. Я не знаю, что нас ждёт впереди.        «Не знаю, выживем ли мы вообще».        Это всплыло в подсознании до того спонтанно, что она не сразу уловила их пугающую суть. Инеж не успела остановить себя, не успела отвадить от этой мысли, насколько губительной, настолько и правдивой. Она упёрто преследовала её ещё с того дня, как Каз повёл её на первое опасное задание, из которого им удалось выйти живыми лишь благодаря непредвиденному чуду («Везению и моему уму, Инеж» — раздался на грани изнеможения скрежет казового голоса, сетующему, что его гениальность в очередной раз оставляли без должного внимания). Преследовала вороном каждую минуту с того мгновения, как «Феролинд», отчалив, поплыл по пене вздыбленных морских волн, а на карте был очерчен чернилами и рукой Шпекта Ледовый Двор.        Иногда Инеж думала, что безоговорочно и строго напоминала Казу о своём уходе из банды после завершения операции она только для того, чтобы тем самым уверить себя, что его жадность и безрассудство не убьют её в этом хаосе и что она правда уйдёт, а не останется в Керчии из-за того, что его злоречивая натура разорвала её на куски.        То мало спасало: временами ей казалось, что в ожидании падения в ней вертелся спиралью дробящий сердце и лёгкие остроконечный кончар, а в трещинах сожжённой кожи булькала алчущая лавовая масса.        Но она — удивительно — выжила.        Ещё удивительнее: под крылом Каза ей удалось дожить до двадцати.        Где предел, в каком возрасте забьются похоронные колокола — не ясно.        Вдруг над ней послышался притворно-раздражённый вздох, и Инеж снова упёрлась зрачками вверх, на Каза, смотрящего в другую сторону.        — Твой ворон всё это время сидел здесь и смотрел на нас, — укоряюще буркнул он, хотя она знала, что эта нервозность напускная.        Инеж выглянула из-за плеча Каза. И правда: на столе сидел с неподдельным интересом наблюдающий за открывающейся перед ним сценой Мджумбе, с недавних пор поселившийся в их доме, и ворон, лицезрея происходящее чересчур умными для птицы глазами, забавно склонял голову то на один бок, то на другой.        Инеж тихо засмеялась.        — Мне нравится, когда ты называешь его моим вороном, — с лёгкой хитринкой выдала она.        — Чего уже скрывать, если он к тебе больше тянется? — спросил Каз на грани фырчания, испепеляя взглядом столь нагло помешавшего им гостя. — Знаешь, ты вроде ещё молод и полон сил, мог бы найти себе самку.        Мджумбе нахохлился и сердито закаркал.        — Что ж, я пытался, — обречённо протянул отвернувшийся от ворона Каз.        — Дядя волнуется за меня, — заумно подытожила вновь прильнувшая к нему Инеж.        — Думаешь, он не доверяет мне тебя? — спросил он, снова обменявшись испепеляющими взглядами с Мджумбе, чьи угольно-чёрные перья встали дыбом на холке.        — Он привёл меня к тебе, — тепло напомнила она, посмотрев на ворона, — поэтому вряд ли. Иначе бы он тоже велел мне оставаться в Равке.        — Хорошо, — жеманно ответил Каз. — Инеж, радость моя, — неожиданно официальным тоном обратился он к ней, — не могла бы ты попросить своего дядю хоть ненадолго оставить нас вдвоём? А то в последнее время, как только нам хочется побыть наедине, рядом тут же оказывается кто-то третий.        — Каз, ты стесняешься птицы? — без издёвки полюбопытствовала Инеж.        — Нет, но эта птица иногда так на меня смотрит, что у меня ощущение, будто передо мной человек.        — Мджумбе, — мягко обратилась она к ворону, мигом дёрнувшемуся на её голос, — милый, будь добр, оставь нас хоть ненадолго.        Но Мджумбе, закаркав, нахохлился пуще прежнего и не только не соизволил учтиво удалиться, а ещё и демонстративно плюхнулся брюшком на стол и принялся наблюдать за ними пристальнее, чем прежде.        — Нет, он не уйдёт, — произнесла ничуть не огорчённая подобной проблемой Инеж, но тогда же, точно вспомнив что-то важное, натянула маску деловитости. — Каз, есть что-то, что я хотела с тобой обсудить.        Он приподнял голову, что до этого спокойно лежала на подлокотнике дивана, и степенно воззрился на Инеж, сползающую на противоположный край и нерасторопно садившуюся. Она приосанилась натянутой струной, всем видом показывая, что дело чрезвычайно важное.        — Что такое?        Тряхнув макушкой и пригладив спадающие на лоб волосы, Каз отогнал прочь всю былую сонливость и сел напротив, показывая, что внимательно слушал её.        — Нам надо знать точно, жив ли король, — заключила Инеж после недолгого молчания, точно давая себе подготовиться к разговору, — и вместе с тем я думаю, что информации, которую мы достали после первого проникновения во дворец, недостаточно.        Каз исторгнул вялый выдох, оглянувшись и задумчиво посмотрев на опирающуюся о подлокотник трость.        — Во второй раз ворваться будет сложнее, — резонно заключил он. — В первый нам помогло торжество в резиденции и то, что без подарка от Шухана не обошлось, но не скажу, что это будет невозможно.        — Я не собираюсь снова врываться во дворец, Каз. Я считаю, что информацию можно найти и за его пределами.        На непроглядную секунду в недрах лучисто-карие глаз Каза блеснуло лисье любопытство, которое он быстро подавил, скрыв его за привычной сдержанностью.        — Но извне её может быть в разы меньше, чем ожидается, — предупредил он. — К тому же, можно наткнуться на ненадёжные источники, вроде жёлтой прессы или подворотни, где политику обсуждают исключительно те, кто в ней не разбирается.        — С этим нет проблем. Я могу наткнуться в городе на советников и Львов, подслушать, что они говорят. Это помогло бы найти слабые места что у Вегенера, что у Пекки, а то и у всего королевского Совета. Может, мне удастся найти что-то, что можно будет применить против короля, доложив обо всём Торговому совету, — уверенно проговорила Инеж, покручивая на пальце кончик длинной косы, что она делала всегда, когда её одолевала неуверенность.        — У тебя должны будут иметься доказательства против Вегенера, — строго напомнил Каз, — и есть одно «но»: Торговый совет тоже может быть замешан в эту махинацию с фальшивым голосованием.        — Ты так думаешь?        — Я почти уверен в этом, — ответил он так, точно и сам неохотно принимал то за неоспоримый факт. — И если это так, то пусть король нарушил хоть весь статут торговли, но если эти доказательства Торговому совету предоставим мы, те, на которых выдали ордер на арест, то заключение Вегенера под городскую стражу будет им не выгодно.        — Нам не нужно его заключение, — безразлично возразила Инеж. — Нам нужно сначала его падение, а потом кончина.        Каз незлобиво засмеялся.        — Мне нравится твоя кровожадность, — неожиданно признался он на грани шёпота, на что получил до ужаса знакомый ответ всепрощающим тоном:        — Какой необычный комплимент.        — Всегда пожалуйста, — ладонь Каза вальяжно легла на набалдашник. — Мы выдвинемся ночью. В такую пору легче скрыться от посторонних взглядов.        Инеж дрогнула, но тут же взяла себя в руки.        — Я тоже собиралась выбрать именно ночь, как лучшее время суток для сбора данных, — степенно оповестила она, надеясь, что не выдавала неловкость в ломающемся голосе: — но с одним «но»: я выхожу в город одна. Ты остаёшься здесь.        В тот миг ей показалось, что всё вокруг погрузилось в глубокий стазис: ни единого звука, даже собственного дыхания или сердцебиения, ни смены движений.        Улёгшийся на столе Мджумбе будто бы замер, поверженный в оцепенение от её условий.        И только сидевший напротив Каз не выглядел ни ошеломлённым, ни разозлённым, но Инеж без слов понимала, что услышанное ему не понравилось.        Наконец-то он, прикрыв залитые свинцом веки, твёрдо отчеканил:        — Нет.        Но недовольная ответом Инеж не собиралась отступать.        — Я пойду в любом случае, Каз. Дождусь, пока ты заснёшь, и проберусь в город раньше, чем ты успеешь увидеть, что я ушла, — властно проговорила она, впервые настолько самоуверенная в диалоге с Казом Бреккером, находившимся не в лучшем расположении духа.        — Тогда я привяжу тебя к стулу и оставлю так на всю ночь, — отнюдь не шутливо пригрозил он.        — Я уже тебе говорила, что сильна в петлях.        — Инеж.        — Каз.        Привычный нажим, с которым она произнесла его имя, заставил Каза замолчать. Не более.        Он молчал, терпеливо ожидая, что она найдёт в себе смелость отстоять свою позицию, но в одночасье Каз находил стезю к триумфу в этой игре самым нечестным способом: точно ломая её боевой дух, он удерживал моросящий душу зрительный контакт.        Инеж помнила, что когда-то — особенно в первое время, когда ей пришлось примкнуть к нему — она не могла смотреть в его глаза и постоянно отводила взгляд.        Но теперь, когда она привыкла к этим безжизненно-холодным глазам, привыкла к этому нечитаемому взору, закалённая жестокостью Кеттердама Инеж могла бесстрашно глядеть на него в ответ и при этом ничуть не ломаться.        — Ты силён во взламывании замков, в составлении планов спасения в самых экстренных ситуациях, — безучастно напомнила Инеж, так некстати поймав себя на том, что в этот момент манерой речи она явственно подражала безэмоциональному тону Каза, — но так получилось, что из нас двоих именно мне природа даровала умение ходить, не издавая при этом ни единого шума, и прятаться в тени так, чтобы меня никто не видел. По-моему, здесь всё ясно: твоё присутствие может быть не только рискованным, а ещё затруднительным для меня.        — Но и отсутствие, когда за нами охотится весь город — тоже.        Инеж со свистом втянула воздух сквозь зубы. Была ли виной строптивости Каза обеспокоенность за то, что её могли застать, украсть и выдать прямиком в резиденцию, где с ней сделают невесть что?        «Или…»        Или он не доверял ей, думал, что она запросто провалит задание и тем самым выдаст, что они скрывались от властей в дебрях Грюнкифе?        — Это несправедливо, — произнесла Инеж с намерением нажать на правду и добиться соглашения от него. — Ротти годами добывал для тебя информацию именно так, причём очень часто он едва ли не платил за это своей жизнью, а как речь зашла обо мне, то…        — Такой аргумент ты решила выдвинуть? — перебил её Каз, перебив таким тоном, будто её слова являлись не более, чем издёвкой. — Мне не нужно, чтобы ты шла на жертвы, — рявкнул он, схватившись за трость и рывком поднявшись с дивана. — Не нужно, чтобы ты каждую ночь рисковала быть пойманной и выданной в резиденцию, как беглянка, которую потом казнят перед всеми у церкви Святого Бартера за мои преступления и за которую поймавший тебя человек захочет сто тысяч крюге.        — Каз, — устало позвала его Инеж, но услышана она не была.        — Я не хочу каждую ночь сидеть и думать, почему ты так долго не возвращаешься и не поймали ли тебя, пока я бездействую в этом чёртовом лесу.        Это обеспокоенность.        Да, определённо.        Самая простая обеспокоенность, которую Каз выражал в самом извращённом виде.        — Каз, пожалуйста, послушай, — стоически выдерживая любой преподнесённый им удар, взмолилась Инеж, протянув свою маленькую руку и мягко взявшись за ладонь Каза, сжав её, без слов прося прислушаться к ней. — Сколько раз я сама была на таких заданиях? Сколько раз я выживала на них? Сколько лет ты отправлял меня выслеживать действия твоих конкурентов и доносить на них? Каждый раз я проникала в их дома, часто проходила мимо охраны, при этом оставаясь незаметной. Ты думаешь, я не справлюсь сейчас?        — Если бы тебя поймали охранники в домах моих конкурентов, я бы смог ворваться к ним и вытащить тебя оттуда. Сколько раз я уже делал это, Инеж? Приходил за тобой, когда тебя незаметно воровали из-за выявившихся отношений со мной и шантажировали. Я убивал каждого, кто смел украсть тебя, кто хотел причинить тебе боль. Если моим противником будет весь Кеттердам, я могу не успеть.        — Ты мог не успеть и раньше, когда меня брали в плен.        — Инеж!        Она думала, что сломается от того, как Каз смотрел на неё: именно так он когда-то без слов усмирял нрав каждого, кто посмел бы проявить дерзость в диалоге с ним, и каждый раз это срабатывало подобно сильнейшему гипнозу.        Но Инеж, как бы ни боялась, не могла подчиниться не озвученному приказу: слишком много поставлено на кону, а все их с Казом идеи, выписанные на бумагах, покоились в мусорном ведре.        — Я не хочу ругаться с тобой, Каз.        Однако её слова впервые были лишены привычной нежности, а рука, державшаяся за него, отдёрнулась и пала, когда Инеж встала с дивана и шагнула перед ним.        — Но я выйду в город. Без тебя, — твёрже отрезала она, более не желавшая продолжать их распри. — Ты не спрячешься от чужих глаз так, как я, и так же, как тебе не хочется по ночам думать, почему я задерживаюсь, я не хочу каждую минуту переживать, что тебя поймают из-за того, что ты не послушал меня вовремя. Это всё делается ради банды, ради нашей семьи, и я больше не могу сидеть в ожидании, когда придёт лучший момент для возмездия.        Глаза Каза сузились.        Инеж удивилась, как он мог что-то разглядеть сквозь эти щёлки, но одновременно с тем стоически держалась под куполом его тяжёлого взгляда. Другой, думала, даже самый сильный и проворный из Отбросов, давно бы сломался и виновато просеменил в сторону нашкодившим щенком.        Она ждала, что во всё сметающем порыве язык Каза извергнет такое, что это снова выставит стену между ними.        Такое, о чём он сам потом пожалеет.        Но Каз, позволяя бушевавшим в тонких кольцах кофейных радужек холодящим бурям остановиться, глубоко вздохнул и произнёс, не столько соглашаясь, сколько вынуждая себя сказать это:        — Ладно.        Былая непроницаемость, единственное, что помогало ей бороться в этом бое против Каза, улетучилась, и она благодарно-довольно воззрилась на него.        — Я рада, что мы дошли до согласия, — и голос её стал таким, каким был всегда, когда Инеж говорила с ним: миролюбивым и почти всезнающим, будто она повидала бытие на годы вперёд.        Но Каз покачал головой.        — Это не соглашение, Инеж, — со строгостью, опасно граничившей с чуждой ему обреченностью, заявил он. — Не соглашение. Смирение. Если ты хочешь пойти на такую жертву, то я не смогу тебя переубедить.        Инеж хотела ответить ему, но Каз отвернулся от неё и шагнул к настенным часам. Его трость взмыла наверх и пару раз стукнулась о стекло часов, за которым прятались красные стрелы циферблата.        — Ты выдвигаешься в девять, пока не пройдёт зимнее время, — не терпящим возражений фальцетом проскрежетал он, — и отсутствовать можешь максимум до полуночи. Если пройдёт хоть одна минута, а ты так и не вернёшься, я тут же выйду на твои поиски и переверну всю столицу, но доведу до дома.        — А если…        — Надо будет — убью кого-то, кто встанет у меня на пути. Не в первый раз так делаю, когда прихожу за тобой.        — Мне подходят условия, — в тон ему согласилась Инеж, и, опрометью посмотрев на время, заключила: — У меня в запасе ещё три часа.        Убрав трость с часов и чинно приосанившись, Каз обратился к ней менее степенно, точно выходя из образа строгого командира:        — Ты хоть решила, куда будешь идти в первую очередь, или хочешь слепым котёнком тыкаться во все места?        И огонь, загоревшийся в её глазах, говорил лучше любых слов.        — Думаю, это и так ясно: прослежу за советниками, на которых наткнусь в толпе.

* * *

       Инеж терпеливо выжидала, пока Кеттердам накроет безбрежной тенью ночи. Каз в то время, точно превратившись в сидевшее на кресле каменистое изваяние, вслушивался в бесконечный цокот часов, смотрел на то, в каком безжалостно-быстром темпе секундная стрелка наяривала круги, как неумолимо время шло дальше, приближая их к неизбежному.        Стрелы чеканили в такт сердцу.        За прошедшие часы они не обменялись ни единым словом: Инеж просто не знала, что сказать, но надеялась, что он молчал не потому, что не знал, что можно говорить перед прощанием.        Надеялась, в конце концов, что он не прощался с ней.        И она знала: Каз тревожился за неё. Иначе бы её идея не вызвала такой ажиотаж, иначе он бы отпустил её сразу, как она выдвинула предложение проследить за врагами в городе, не задумываясь ни о каких рисках.        Впервые в жизни Инеж нуждалась в его давнем равнодушии, канувшем в никуда и превратившемся во что-то неестественно-гипертрофированное до заковыристого абстракционизма.        Когда последние секунды были отсчитаны, а стрелка указала на девятку, Каз выглядел так, будто он отсчитывал до конца света. Инеж же, проходя по коридору и оставляя его безнадёжно ютиться в тени, — впервые не наоборот — ждать её возвращения, бойко оповестила, хоть он и сам знал это, возможно, даже лучше, чем она:        — Пора.        Мгновение спустя со скрипом отворившаяся дверь впустила в коридоры ночную прохладу. Инеж слабо поёжилась, будто окоченевший ворон, искавший укрытие среди почерневших в зимнюю пору голых деревьев, но это нисколько не уничтожило её решимость.        За миг до того, как её нога должна была ступить за порог дома, затишье пробил утомлённый вздох за спиной, будто ей в шею дышал загоняющий в тёмный угол хищный зверь:        — Ни траура.        Инеж обернулась к нему: несмотря на то, что впервые эта фраза слетела с Каза со столь поникшим звучанием, он выглядел точно так же, как и годы назад, когда отправить на смертельный бой своего очередного солдата для него не значило ничего.        Она незаметно прикусила губу. Когда в последний раз они обменивались этими словами, которыми напоминали себе, что могли не вернуться живыми? Произнесли ли они их после того, как Отбросов убил взрыв?        — Ни похорон, — закончила она.        И тогда, больше не осмелившись томиться у выхода, Инеж со всех ног ринулась в глубину яшмово-зелёных лесных простор, слилась с чернильным сумраком ночи, слишком благосклонной к ней, раз уж она бескорыстно позволяла ей годами оставаться в её тени.        Ветер подгонял её сзади.        Он напоминал шёпот.        Чей — не поймёшь.        Воинственный дух, всаженный за изогнутыми сводами рёбер, полыхал жалящими кудрями, горел, намеревался сжечь своей силой всех подле неё, превратить столицу в колыбель смерти, а его жителей вместе с ней — в горсть пепла да гору обглоданных яростным огнём костей. Инеж подумала, что после всех пережитков сгореть в пламени своего же воздвигнутого на бесплодную пустошь костра — не самая худшая кульминация из всех, но Каз вряд ли простит ей такое.        Покинувшую кобуру кинжалы с гулким свистом рассекли воздух и прорывали ей путь, скрытый за листвой и дурманившей своим въедающимся в ноздри запахом хвоей. Хрустящая листва шумела, сосновые колючки шуршали, в конечном счёте спадая на скрытую за сухими сучьями землю и исчезая из поля видимости. Разлапистые ветки, скрывающие за собой таившийся на полотне ночи лунный круг, припадали к прочным кронам и исчезали в черноте среди скопления звёзд, но всё равно дружелюбно указывали ей путь своим светом, размазывая лунное масло по нефритовой тропе.        Инеж бежала.       Бежала и тогда, когда трава с песком сменились гулко затрещавшим под обувью гравием, а ватага деревьев прервалась пробитой в угольном пространстве пустотой звёздного полотна, тянувшегося над головой не знавшим конца холстом.        Где-то в километре от неё пролегала потонувшая в разврате и жадности громоздкая агломерация, именуемая среди людей Кеттердамом. Стоя так, вдали от кипевшей жизни, ей не верилось, что она всё ещё обитала в нём: в своей осквернённой душе ещё совсем юная Инеж затаила ненависть к этому городу, чей народ нацепил ей на руки кандалы и отбирал всё, что у неё оставалось.        «Кроме Каза» — напомнила она себе.        Кроме единственной причины, по которой Инеж так и не оставила этот город печальным воспоминанием, засевшим в ней уродующим пятном кровянистой гематомы. Помимо того, не гнушаясь потянуть её из одной крайности в другую, какая-то часть Инеж заверяла громогласно и настойчиво, что это гиблое место её дом, который она должна защитить от таких, как Вегенер.        Прыжок в необъятный мрак моментально превратил её в фантома в облике сулийской девушки, ловко растворившейся с синевой ночи. Призрачные очертания этого фантома словно слились с воздухом, пропитанным запахами дорогих духов и жжённого сахара. И сама Инеж будто бы не шла вовсе, не бежала, а невесомо парила над чернеющей землёй, рассекала расстояние вольным вороном, размахивающим крыльями над погружённой во тьму столицей.        Люди на улице, как и обычно, не замечали её, не чувствовали чужого присутствия. Возможно, виной тому вовсе не её филигранные навыки скрываться от их пытливых и скучающих взглядов: увянувшие в своих проблемах люди слишком привыкали не замечать ничего и влачить своё бренное существование в гнетущем неведении. Даже глаза завязывать надобности не имелось.        Инеж и не скажет, что то ей на руку: чересчур уныло, пускай она никогда и не нуждалась во вспышке адреналина в венах.        Путь привёл её к невысоким воротам из живой изгороди, увенчанной искусственными багровыми розами, и в буйстве ощущений она не сразу заметила, что говор сновавших кто-куда людей умолк, преобразовавшись в тщедушную тишину. В ушах помимо собственных мыслей раздалось неумолчное журчание воды из дорогого фонтана, и шум этот заглушал неукротимый гул взбесившегося сердцебиения. На секунду Инеж прервала путь, чтобы отдышаться и судорожно оглянуться по сторонам, убедиться, как в жгучем приступе внезапной паранойи, что за ней никто не следил, и в тот час же она устремилась дальше.        Несколько ловких движений и она, не издавая шума, приземлилась на один из подоконников, послуживший ей опорой. За ним — на ещё один, и другой, пока Инеж не оказалась на втором этаже небольшого особняка.        Она посмотрела в окно и внимательнее приглянулась, увидев по ту сторону спальную комнату и человека, в это время мирно сопевшего на кровати.        Более не смея медлить, Инеж осторожно приоткрыла окно и осторожно проникла внутрь, сливаясь с накрывшей острые углы теменью помещения. Стоя в метрах от кровати, она посмотрела на владельца дома, не подозревающего, что в этой комнате он больше не один, что напротив, восседая всего в нескольких метрах от него, находился чужак, который мог прервать его существование взмахом выуженного из кобуры кинжала.        Глаза Инеж, походившие на чёрные гиацинты в омуте ночи, сузились, загорелись пламенем холодного огня, который вот-вот выжжет глазницы, если она его не утихомирит и не напомнит, кто из них хозяин в этой ситуации.        Секунду спустя Инеж, не дрогнув, пустила в воздух Владимира.        Безмятежно спавший мужчина издал задушенный вскрик и вскочил с места сразу после того, как острая пика кинжала впилась в деревянное изголовье кровати всего в метре от его головы.        И вздрогнул, принявшись искать взглядом чужака, когда за случившимся раздался её властный голос:        — Вставай, предатель короля! Есть дело!