Флешбэк 24.

       То, что раньше ассоциировалось со свободой, — свистящий в ушной раковине ветер да бескрайние просторы перед собой — превратилось в бремя оседлавшей паники в ядрёном соединении со зверским страхом, который блуждал в метавшихся зрачках пойманного и загнанного в угол кролика. Это даже не дурманившая не функционирующее сознание эмоциональная лабильность, на фоне которой ажитация могла предстать чем-то обыкновенным и невинным, и в беге сквозь царапающие игольчатые кроны, коими содрогался сосновый лес, она чувствовала, как горела заживо в собственных страхах, окружающих её вспорхнувшими из зарослей галдящими птицами.        Инеж уверена, что не хотела давать более ясное обозначение вороху ощущений, скитавшихся и навёрстывающих круги в закоулках её разума и души.        Не сейчас, по крайней мере.        Стремительный скачок адреналина — или чего-то посильнее — подкатил к горлу тошнотой и сорвался наружу вместе с набранной скоростью. У вереницы сосен, где заканчивалась гравийная тропа и стелился прочный песок, повернуть голову и удостовериться в том, что за ней никто не следил, что господин Мередит не натравил на неё советников и Грошовых Львов, которые могли бы выследить её с такой феноменальной быстротой, выдалось пыткой. Страшно невыносимой и опасно граничащей с невозможностью, но, опираясь на недюжинную интуицию, Инеж остановилась и осмотрела окрестности в поисках потенциального недоброжелателя.        Никого.        Только она, пытающаяся взять контроль над бесструктурным дыханием, да что-то неумолчно нашептывающий, как бессмысленной молитвой, ночной ветер, которые в полной немоте и накрывшей её бесовстве могли почудиться чьими-то голосами. В полном одиночестве, посреди громкого стрекота притаившихся цикад и шелеста низкорослой травы, любой шорох с лёгкостью превращался в звук, доносившийся от притаившегося обидчика.        И всё равно, пусть в неё с угла и не впивались чьи-то жадно-злые глаза, Инеж не чувствовала ни покоя, ни безопасности (да и как эту вшивую безопасность отыскать или ощутить, когда она всего в метрах от города, в котором её могли поймать, скрутить, а после бессовестно передать на отрубание головы?).        До дома она бежала так же, как когда от того зависела её жизнь: вопреки усталости в потяжелевших ногах, срывая скрученные ветки и царапаясь о них, но не обращая внимания, будто не видела преград и не чувствовала боли. Не до этого — спрячется в своей комнатушке и промоет царапины, если их окажется больше ожидаемого, а от кровавых разводов не оставит ни единого упоминания, чтобы не последовало нежеланных вопросов, на которых отвечать у неё не было.        По пути Инеж ловила себя на удручающей мысли, что лучше бы она тогда кричала и рвала горло до хрипоты, но не теряла контроль над рассудком, побудившим применить силу. Что лучше бы она не уходила ни от ответа, ни от самого Гарвана, потому что сейчас, учитывая ту бурю, которая довлела над ней и изводила до параноидальных кошмаров, от напоминаний о произошедшем, всевозможные внутренние метания казались близки к помешательству.        До знакомой поляны осталось несколько шагов.        До дома — ещё больше.        Скрипнула деревянная дверь, открывающая ей обзор на длинный коридор и впускающая внутрь пьянящий аромат лесной прохлады.        Инеж опрометью заглянула в зал. После — на кухню.        Каза нигде не было.        Первый этаж пустовал, лишь на журнальном столике гостиную насилу освещал ореол яркого света, исходящий от керосиновой лампы.        — Каз?        Инеж ожидала, что то возложенная господином Мередитом тревожность играла с ней в самые непростительные игры, но ответа почему-то не последовало.        И это пугало. Это пугало до того сильно, что самые страшные домыслы («они были тут, они нашла Каза, они поймали его и выпотрошили») кружились вокруг и не давали покоя.        — Каз! — громче позвала она, уповая, что в первый раз звучала слишком тихо и потому не получила никакого ответа.        — Инеж? — прозвучало со второго этажа, и она громко выдохнула от облегчения, услышав, как постукивала по ступеням свинцовая трость Каза. — Так быстро? Когда ты вернулась?        — Эт-то… — Инеж запнулась и подождала, пока в озаряемой слабеющим янтарным светом темноте очертания Каза всплывут чётче. — Это не имеет значения.        Это вопиющая ложь. Её ранний приход имел значение, большое, как не знающая конца скупость этого города, как её страхи, бессмертные и несокрушимые, но Казу о том знать не требовалось. Будет ещё время, когда услышанное оглушит его, когда правда, в которую он, возможно, сначала не поверит, подействует с одним единственным исключительным эффектом и подкосит его.        Инеж захотелось забиться в угол дивана и пролежать так до той поры, пока лес не позолотит новое и ничего не обещающее утро.        Её сегодняшняя опрометчивость по-любому дорого обойдётся ей, если только удар, пришедший Гарвану в лицо, не выбьет ему из памяти их разговор. Не выбьет то, как она поставила Каза под опасность своими неосторожными словами.        Он встал перед ней, и Инеж стало страшно, что так же просто, как она позволила Гарвану прознать о её лжи, она выдаст себя перед Казом. Что ему будет достаточно посмотреть на неё, увидеть проблеск дикого ужаса в её глазах, и вся правда, всё то, что она скрывала от него несколько дней — как на ладони, и это станет первой её платой за смехотворно-призрачную надежду, которой Инеж тешила себя, когда заключала сделку с врагом и думала, что он не узнает, пока ей того не захочется.        — Инеж, — Каз проскрежетал её имя так, как будто уже сейчас, на таком расстоянии, видел, что с ней что-то не так.        И будь он трижды не прав, сбейся он с пути и неправильно прими её девиантное поведение — ей от того не лучше, особенно когда припрятанный скелет в шкафу норовил ожить и дотянуться до неё своими мерзко-костистыми ручищами, перед этим продемонстрировав себя ошеломлённому такой вестью Казу.        Инеж стояла неподвижно, и только неравномерные выдохи вместе с хилым «да?» доказывали, что она живой человек, а вовсе не реалистичная гранитная статуя.        Она видела, как Каз двинулся к ней, как озарил рыже-золотистый свет его лик. Как наскоро слепленная маска невозмутимости дребезжала и ломалась прямо на нём, давая Инеж увидеть её Каза.        — Что произошло? — его первый вопрос пал на неё громоздким куском градного льда. — Тебя… тебя увидели?        Скорее на уровне рефлексов, чем осознавая свои действия, Инеж покачала головой.        Думала: лучше бы её увидели.        Чуть позже она подумала, что лучше бы ей дали возможность вернуть время вспять и никогда, даже под натиском риска не отомстить за банду и уйти проигравшей из этой войны, не соваться в особняк Гарвана, не трястись каждую минуту от ужаса, что он выдаст её королю.        Не врать Казу. Не рушить всё то, что они любовно строили вместе годами и что могло с небывалой лёгкостью рухнуть.        — Нет, — на ломаном вздохе ответила Инеж, и в горле пересохло от волнения, от мысли, что её загнали в выдуманный больным и тронувшимся рассудком угол.        — Тогда что напугало моего Призрака?        Инеж чуть не скривилась, когда с него слетело некогда привычное ей «Призрак». Оно напомнило ей господина Мередита, то, как он старательно выискивал её болевые точки, как торжествовал, стоило ему наткнуться на нужную, и как нахраписто нажимал на неё. Абсурдно: этим прозвищем нарёк её именно Каз ещё в первые дни, как он вытащил её из Зверинца, а Инеж спустя годы, когда Призрак уже стал её вторым именем, передёргивало от него из-за совершенно чужого ей человека.        — Король… — она бесшумно сглотнула и коротко облизала потрескавшиеся тёмные губы. — Король догадывается, что ты жив.        — Ну, — Каз хотел сказать что-то ещё, но почему-то сбился и украл несколько секунд от их диалога, чтобы шагнуть к ней. — Мы уже установили это, как мне казалось. В перестрелке на празднике многие считают виноватым если не другого выжившего Отброса, то меня, но это только догадки, не имеющие доказательств. Что по-настоящему тебя напугало?        Что её напугало? То, что она чуть было не превратила эту догадку в неоспоримый факт, что враги читали её как открытую книгу без всяких преград.        Аффектация всё ещё стучала по вискам вместе со сжавшимися сосудами, но Инеж, минуя свет лампы, точно он мог показать слишком много таинств на ней, двинулась к Казу.        Её напугало человеческое могущество. Инеж без преувеличений и умаления считала себя сильной, но то было истиной только когда она бороздила по морям и в одиночку отбивалась от двух-трёх работорговцев одновременно. Удивительно, как легко проигравший ей в бою на кинжалах Гарван столь выверенно уничтожил её примитивным вербальным способом.        Встав напротив Каза, Инеж мельком посмотрела на свой кулак. Костяшки всё ещё чувствовали резкое столкновение с лицом нахального советника, но теперь это действие виделось ей проявлением слабости.        Доказательством, что Мередит выиграл эту битву.        — Ничего, — как можно увереннее соврала Инеж, осторожно беря руку Каза в свою, так, как она делала это раньше, когда он только-только учился привыкать к человеческой плоти под пальцами, и накрыла другой ладонью. — Просто… волнуюсь за тебя. Не знаю, что эти сумасшедшие ещё надумают.        Каз нахмурился, но она хорошо знала, что это не злость и не старая чопорность, которая всегда была важной составляющей его самодельной брони.        — Страх и переживание могут уничтожить бдительность, а я не хочу отпускать тебя с мыслью, что ты рискуешь попасть в руки стражи или советников, — он сжал ей ладонь, как если бы держал хрупкий и ценный самоцвет, и большой палец очертил тёмно-бронзовые костяшки, будто Каз догадывался, что они кого-то ударили. — Не беспокойся за меня. Если хотят, то пусть думают, что я жив и приду за ними в любой момент. Может, так они сойдут с ума от ужаса и будут не в состоянии оборониться.        — Поменьше бы тебе самоуверенности, — угрюмо пожурила его Инеж, робко посмотрев на мрачный угол гостиной, точно что-то выискивая там. — Ты собирался связать меня по рукам и ногам от одной только мысли, что я сунусь во дворец. Почему я не могу волноваться о тебе, когда вся столица мечтает поймать злого и страшного Каза Бреккера, за которого власти обещают сто тысяч крюге?        — Злого и страшного? — почти возмутился Каз. — Вот уж не думал, что услышу такое от тебя.        — Каз, я серьёзно, — выпалила раздосадованная Инеж. — Я не хочу думать, что с тобой что-то случится и что мне придётся бежать из Керчии, чтобы до конца жизни скитаться в чужих землях в одиночку.        Но это тоже ложь, такая же, как и то, что она пробиралась в центр города и следила из тени за советниками: если Каза поймают и убьют, Инеж не покинет поле битвы и не оставит Керчию, пока Кеттердам не ответит перед ней за всё содеянное своей кровью.        Ему самому о её планах, однако, знать не стоило (хотя Инеж не была уверена, что Каз не догадывался об этом).        Он не ответил, только простоял так перед ней ещё немного и жестом пригласил сесть вместе с ним на диван. Она не стала спорить, кивнула молча и двинулась за ним, безрезультатно ведя шизофренический бой против самой себя.        Страхи, которые взрастил в ней Кеттердам, паразитировали мозг годами и напоминали Инеж прибитого к стене таракана: как ни старайся, сколько его ни дави, сколько ни размазывай почти-труп в отвратительное месиво, которому потом самому и отмывать, он всё равно щурил хитрые глаза-бусинки и издевательски двигал своими сломанными тонкими лапками, как будто глумясь над своим мучителем и твердя ему самодовольное «а я ещё живой!».        — Вот так, — дёргано произнёс Каз, стоило им сесть. — Ты больше ничего не узнала? — Инеж вспомнила, какая ещё информация могла быть полезной для их плана, но поняв, что ничего больше Гарван ей не поведал, она покачала головой. — Тогда планом займёмся завтра, а сейчас постарайся успокоиться.        — Я спокойна, — тут же запротестовала Инеж.        — Ты взвинчена как Джеспер, когда кто-то не так дышит на его револьверы, и напряжена как Пим, когда он приходил донести мне новости и ожидал, что в него полетит моя трость или он сам вылетит из окна, — безукоризненно заметил он, — поэтому не пытайся убедить меня в обратном.        Каз был прав. Она как оголённый нерв, как бомба замедленного действия, и от этой мысли Инеж становилось по-настоящему паршиво, потому что никому не известно, сколько секунд отсчитать до глобального разрыва мироздания.        Она бы устремилась на кухню и сделала себе как можно скорее ромашковый чай, чтобы успокоиться и отвадить от всего дурного, — и поднять себе настроение наигранным ворчанием Каза, которого мутило от запаха ромашки — но чувствовала, что на фоне возложенной Гарваном тревоги её желудок сразу же оттолкнёт всё, чем она попытается его заполнить.        От мысли о советнике ей стало в разы хуже.        Что с ней сделал этот проклятый человечишка? Он вероломно сокрушил её обычными словами, заставлял в ужасе ждать надуманного и приевшегося второй неотдираемой кожей неизбежного. Он двигал ржавым лезвием несуществующего раскалённого фальшиона под правильным углом, так, что рана разверзалась от его филигранных действий, а она становилась ещё уязвимее, чем прежде.        Так с ней раньше мог сделать только Каз. У другого попавшегося ей на пути столько могущества ломать её словами не находилось и, как думала Инеж, ей такой и не попадётся.        Она ведь почти выстояла, когда её собирались пытать в особняке Ван Эков, — лишь в конце, когда над ней возвысили кувалду, сломалась и более не смогла стоять на своём — выстояла, когда её не единожды брали в плен и при ней же угрожали Казу, что если он не согласится на их условия, то как минимум раз в сутки будет получать почтой по пальцу своего паука.        Инеж зажмурилась несильно, встречая темноту, и снова открыла глаза, созерцая рыжие искры на буграх деревянного пола.        Во всех случаях угроза была направлена на неё. Она знала, что если ей будет грозить опасность, то Каз беспрепятственно, не гнушаясь испачкать ладони в ещё большей крови, убьёт каждого, чтобы это пресечь. Если под дулом воображаемого пистолета окажется он, ей будет всуе ожидать от него той же эффективности и придётся взять его безопасность в свои руки.        «А как? — спросила себя Инеж, и даже голос в голове был совсем невесел. — Как раз из-за меня, из-за моей неосторожности, его могут поймать власти и казнить».        — О чём ты думаешь? — послышался ломаный скрежет Каза, по всей видимости, догадавшегося, что мыслями она всё ещё далеко от него, где-то в мутном омуте удручающих раздумий.        Инеж вздохнула.        — Каз, послушай, — начала она, подумав, что ничего дурного не случится, если она расскажет лишь половину правды и немного приукрасит, чтобы ложь звучала правдоподобнее. — Я… это не всё, что я услышала. Советники обговаривали варианты, что ты мог выжить, а за этим пошли обсуждения, где ты скрываешься, и один из них предположил, что тебя можно отыскать в лесу.        Каз от такой вести не дрогнул, хоть взор его и сковала невесомая ожесточённость.        — Что ж, — протянул он задумчиво. — Это… повышает риски.       Инеж нахмурилась.        — Я ожидала более оживлённой реакции.        Упершись взглядом в прорези на полу, Каз неосознанно промычал что-то.        — Лес большой, — ни с того ни с сего заметил он. — Вероятность, что они наткнутся на наш дом, не очень уж и велика, но она остаётся.        — Мы бы… мы бы могли сбежать отсюда, — отчаянно предложила Инеж, хоть и не зная, куда им деваться и сумеет ли она доходить до особняка Гарвана, если они поселятся в слишком далёком от Гольденбахштраата месте (да и будет ли она приходить к нему после того казуса?).        Она была крайне осторожна, старалась не выдать ни словами, ни интонацией, что узнал об их местонахождении лишь один советник и по её вине, но Инеж отдаст все свои кинжалы и пообещает невозможное, если только Каз согласится на её предложение немедленно покинуть лес и отправиться на поиски другого приюта.        Но он, к её разочарованию, только качнул головой, отметая этот вариант.        — В других местах, куда мы бы могли податься, слишком людно, чтобы надеяться на безопасность, — изрёк Каз, оглянув поглощенный красками иссиня-чёрной ночи потолок, — а заброшенные местности вроде Чёрной Вуали или Эйл Комеди наверняка охраняются стражами, которые только и ждут, чтобы мы оказались в их руках.        От досады она едва ли не зашипела.        В одном Каз был неизменно прав: Грюнкифе вовсе не маленький лес, и искать в нём скрывающихся от властей беглецов всё равно, что разыскивать иголку в стоге сена, но отрицать вероятность того, что одному из советников посчастливится наткнуться на один дом в бесконечной шеренге сосен, будет их самым опрометчивым ходом.        — Мне всё равно на душе не хорошо, — убедительно заверила его Инеж. — Как будто снова плохое предчувствие.        На обречённом тягостном вздохе Каз опустил глаза, и она узрела, как возгорелось в них пламя, которое разжёг вовсе не свет лампы.        — Смотри.        Он ткнул кончиком трости по полу, и шмат древесины послушно выгнулся, мигом открыв крытый тенью потайной проход, о котором Инеж ни разу не подозревала.        — Это тайное убежище, — выдал Каз.        — Хорошо, — но по тону её становилось ясно, что ничего не хорошо, что её всё ещё сводила, как судорогой, необъятная паника. — А что будем делать, если советники приблизятся к нам, когда мы будем не в зале, а на втором этаже? У нас не будет времени, чтобы спуститься сюда и спрятаться до того, как они увидят, как мы скрываемся в этом проходе.        Он коротко усмехнулся, что ей совершенно не понравилось.        — Ты не поверишь, — легко ответствовал Каз, с запалом таким, который охватывал его в юношестве, когда любая миссия для него в первую очень знаменовала деньги, а грядущая опасность занимала лишь второе место по важности, — но об этом я тоже позаботился, потому что продумал этот вариант сразу, как мне пришла идея о потайном проходе. Учитывая то, что большую часть времени мы проводим в моей комнате, то в твоё отсутствие я проделал потайной проход в шкафу, который ведёт сюда, — для полного понимания он ещё раз ткнул в убежище. — Поэтому, даже если советники окажутся здесь, примутся рыскать по моей комнате и откроют шкаф, они не увидят внутри ничего и не догадаются, что он куда-то ведёт.        «Всё продумал».        И в первый раз острота его ума не вселяла в неё веру, а разрывала её на части, не оставляя ничего.        С другой стороны, что столь ужасающего могло произойти, если им выпадет удача скрыться, когда противники нагрянут в самый неожиданный момент и уйдут?        Инеж подумала, что позволит себе крохотную наглость и, разделив его уверенность, забудет, что с каждой секундой, с каждым её вздохом, что безмятежным, что сбивчивым, она безостановочно лгала Казу. Что она могла как всегда обнять его, прижать к себе, как единственную родную ей душу, напомнить, как он ей нужен, и вместе с тем закрывать уши на бессвязный лепет громогласно рыдающей совести, давить дрожащей ножкой вину, в которой, если так и дальше пойдёт, Инеж утопится, а Каз не сможет её спасти (из-за того, что будет слишком поздно, или просто не желая спасать шкуру предательницы — не поймёшь).        По гостиной тут же прокатился дверной стук.        Инеж почувствовала, как тепло сменилось царапающим холодом. Моментально вся филигранно выстроенная по крупицам фальшивая утопия потерпела крах и рухнула кусками кровавых осколков у испещренных в розовеющие микрошрамы пяток.        Каз напрягся, но, в отличие от неё, медленно встал с дивана — к слову, слегка скорчившимся лицом выдав очередную судорогу в больной ноге — и приготовился поплестись к коридору.        Не мешкая, Инеж резко схватила его за руку.        — Не иди туда, — прошептала она, так, чтобы незваный гость, стоявший в это время за дверью, не услышал её. Слишком свежи воспоминания о безумных лучисто-жёлтых глазах Гарвана, догадавшегося, что Грязные Руки не погиб в день взрыва, как и обрывки недавнего кошмарного сна. Слишком велик был её страх, что он немедля доложит обо всём королю, который вместе с Советом и обнажившей топоры стражей выжидал Каза за стенами дома.        — Почему? — прозвучало невозмутимо.        От отчаяния Инеж захотелось впиться ногтями в его ладонь, чтобы заглушить и угомонить внутреннее буйство. Она бы всё отдала, лишь бы Каз просто молча прислушался к ней, не задавая лишних вопросов.        По двери постучали во второй раз, и это немедля привлекло его внимание.        — А вдруг нас засекли, Каз? — наконец-то вымолвила Инеж, уповая, что он уловит то, как сочилась в её словах мольба не упрямиться и подумать о себе. — Вдруг там стоят сейчас подчиненные Вегенера и ждут, что ты выйдешь и попадёшь к ним в плен?        — Вот и узнаем через глазок, — Каз перевёл взор на окно, убеждаясь, что никто не смотрел на них оттуда, и после того, схватившись за трость, указал в сторону коридора. — Иди за мной и готовь кинжалы. Если дам сигнал — атакуй.        «Вот упрямец» — мрачно окрестила она его.        Когда они шли по коридору, Инеж догадывалась, что им не удалось оставить своё нахождение в доме под секретом для внезапного странника. Если же она шествовала по древесине пола легко и бесшумно, не выдавая своего присутствия, то шаги Каза, наоборот, были грузными из-за травмы, а трость отстукивала отнюдь не тихий лязг.        Ей оставалось взвыть к святым с молитвами, толком не зная, за что именно молиться. За то, чтобы там стоял не Вегенер? Чтобы там никого не оказалось? Чтобы это были обычные хулиганы, кидающие камушки в дверь?        Инеж встала за ним. Пальцы легли на обтянутые карминовой кожей рукоятки кинжалов, пока Каз приглянулся к глазку, а пару секунд спустя, недовольно буркнув что-то нечленораздельное, открыл дверь. Стоявшая за его спиной Инеж, стараясь угомонить гомон сердца, высунулась, дабы узреть пожаловавшего к ним в столь позднее время путника, и малость удивилась, увидев на пороге…        — Что случилось, Броуди? — без приветствий и даже самого напускного интереса спросил Каз, впуская мужчину внутрь и напоследок осматривая округу в поисках притаившихся в кустах недоброжелателей.        — Рад, что ты оказался тут, Бреккер, — но вопреки сказанному в словах Айзека не промелькнуло ни грамма энтузиазма. — Дело к тебе есть. Если хочешь, можешь отправить Призрака на второй этаж и мы поговорим наедине.        Инеж, оскорбившись фривольному поведению домовладельца, нахмурилась.        — Я останусь, — твёрдо обратилась она к Казу, пока Броуди был больше поглощён тем, что вешал пальто на неустойчивый крючок.        Но самой себе отрицать Инеж не стала бы: она была рада видеть Айзека.        Когда вокруг неё осиным роем витали навязчивые убеждения, что на них непременно кинется кто-то из угла, нашпигует сотней наточенных рапир и повесит в самом центре Кеттердама, чтобы вызвать издевательский смех у прохожих («эй, посмотрите-ка, а ведь это два самых опасных и грозных человека города»), видеть даже нерадивого хозяина их нового дома представлялось ей наиболее прельщающей перспективой.        Под куполом стального взгляда Каза Айзек Броуди, получив недвусмысленным жестом руки приглашение зайти в гостиную, прошествовал внутрь и осмотрел помещение, будто ожидая, что в его отсутствие арендаторы учинили в доме погром.        — Садись, — сухо обратился к нему указавший на диван Каз. — Может, решим всё быстро и разойдёмся.        — О, поверь, я бы тоже хотел закончить с этим побыстрее и вернуться в свою тёплую кровать, а не отсиживаться в лесу, — подхватил уже усевшийся Броуди, — но, зная тебя, мы тут надолго.        Инеж увидела, как пальцы Каза нервно постучали по вороновой голове — один из самых верных показателей, что ситуация немало раздражала его и что если Айзек не умерит пыл, то весь натренированный стоицизм Грязных Рук этой ночью познает первую трещину.        — Я спрошу ещё раз, — с ощутимым нажимом процедил Каз, — что случилось, Броуди? Что привело тебя в этот дом?        — Произошла довольно-таки неприятная ситуация, Каз, — хмуро оповестил Айзек. — Какая-то крыса донесла, что у меня фальшивые лицензии на построение ромового завода на Крафтерштраат, поэтому власти изъяли мой бизнес.        — Как печально.        — Да погоди ты огрызаться, — прервал его начавший злиться Броуди. — Случай и впрямь тяжёлый. Я беден, как церковная мышь, а долги за импорт рома у Равки и Шухана сами себя не погасят. Пойдёт так дальше — я и вовсе окажусь на улице. В худшем случае — за решёткой.        — Если ты ждёшь, что я помогу вернуть тебе завод и оплатить все долги, то ты переоцениваешь мои силы. Тут я тебе не помощник, — безразлично ответил Каз.        — Было бы так просто, как ты всё говоришь, но я к тебе не за помощью. Мои мозги ещё при мне, в здравом уме просить помощи у Грязных Рук я бы не рискнул, — Броуди громко хохотнул от собственных слов, но тут же, посерьёзнев, продолжил: — Я повышаю цену за жильё. Если вы хотите остаться, тебе придётся доплатить мне.        Инеж заставила себя не подскочить на месте и не прижать к горлу нахала холодную грань кинжала.        Каз, наоборот, отличался образцовой безмятежностью, и только спустя полминуты, точно осмыслив услышанное, произнёс на выдохе:        — Так дела не делаются, Броуди.        — Да ну? — с недоброй хитринкой переспросил тот. — Меня теперь кеттердамский демон учит, как делаются дела?        — Уговор был на шестьдесят тысяч крюге за год. Я заплатил за три, — абсолютно спокойно напомнил Каз. — Юридически ты можешь требовать с меня плату только в случае продления аренды, а так — ни гроша.        — Каз, ты живёшь в Кеттердаме много лет. Ты наверняка прекрасно знаешь, как здесь дела делаются. Юридически, не юридически, а твои карманы могут опустеть за одно мгновение, — надменно фыркнул Броуди.        — У меня нет денег.        Услышав это, Айзек слегка сердито покосился на Инеж, как если бы пытался выпытать правду у неё, но она сидела неподвижно и сверлила домовладельца ответным взглядом.        Инеж знала, что деньги у Каза были, что ещё незадолго до взрыва он припрятал в надёжном месте маленький сейф с крюге, но эти деньги явно не предполагались для таких непредвиденных обстоятельств.        — Нет денег, значит? — переспросил не поверивший в услышанное Айзек.        — Денег нет, — повторил простодушно пожавший плечами Каз. — Извини, Броуди, но любой уважающий себя бизнесмен не допустит такой осечки, которая потом будет стоить ему целого предприятия.        — Это поэтому пятая гавань уничтожена, а Клуб Воронов ликвидирован властями короля?        Инеж проследила за тем, как вспыхнула на Казе жгучим кипятком белая ненависть, усмирённая лишь выкованной временем непроницаемостью.        Броуди же, точно забывая, с кем имел дело, был абсолютно безмятежен, ведя с ним настолько разнузданный диалог. С такой прямотой можно было вести беседу с безобидным фермером или кузнецом, но никак не с человеком, которому впору поставить точку в их бессмысленном разговоре одним лёгким взмахом трости, что снесёт наглецу голову и размозжит по стене месиво из мозгов и черепа.        — Каз, это ведь ещё не всё, — как бы невзначай продолжил Айзек, словно забыл о чём-то пустяковом. — Я в газете вычитал, что ты у короля в чёрном списке числишься, а позже до меня и вовсе дошло, что тебя то мёртвым считают, то дают кучу крюге, если тебя привести во дворец.        — У нас с Вегенером личный конфликт. Тебе в него соваться не стоит, — усмиряюще предостерёг его Каз. — Я заплатил за аренду до того, как король вынес это решение, а значит, имею полное право претендовать на этот дом.        — Довольно-таки занимательно, но я пришёл немного не для этого.        Каз ничего не ответил на его выпад, как будто пропустив мимо ушей. Вставая с кресла с явственно не дружелюбным настроем, он горячо и кратко посмотрел на неё, всё это время выжидающую от него хоть какого-то жеста, позволяющего завершить это дело более эффективным для обитателей Бочки способом.        — Присмотри за гостем, Инеж, — дал Каз наименее ожидаемое наставление. — Мне надо кое-что проверить.        Он попытался скрыть пульсирующий спазм в ноге и проковылял к коридору, а сознание Инеж досадливо взвыло в тот миг, стоило ему только исчезнуть за плотными стенами, но крики эти были слышимы только ей. Она прислушивалась к его отдаляющимся шагам, распознавая по ним, насколько плачевна ситуация с семилетним вывихом, прислушивалась к тому, с какой тяжестью Каз поднимался по скрипящим ступеням, и впервые за время их пребывания в доме задумалась: не разломаются ли они?        Инеж тут же удержала норовивший слететь с напряжённо сжавшихся уст вздох отчаяния: Каз мог бы попросить её вместо того, чтобы мучить себя путём на второй этаж.        Хмыкнув, Айзек повернулся к ней, взглянул на секунду, после чего, будто поняв, что не вытянет из неё ни слова, снова упёрся раскосыми глазами в шеренгу тёмных сосен за окнами.        В ожидании Каза Инеж напрочь затерялась во времени. Как долго они так сидели — в тишине общего молчания и неопределённости, сводящей с ума едва ли не на уровне монотонного звука? Наверное, долго, если в один момент ею начало управлять нетерпение (а Каз ведь ещё в первую её неделю в рядах Отбросов твердил, что нетерпеливых Бочка губила в первую очередь).        Оборот ситуации начал раздражать: появление хоть кого-то ещё, кто не имел никакой связи с королём, должен был стать единственной путеводной звездой во мраке всесильной внутренней истерии.        Что происходило с ней? Вопрос на миллион, миллиард, если не больше. На бесконечность, того гляди. Вопрос, которому место в какой-нибудь трагикомедийной балладе, но никак не в её жизни.        — Итак.        Всего одно слово выскользнуло с уст вернувшегося Каза так внезапно, что Инеж резко повернула голову к дверному проёму, едва ли не до хруста шеи, и далась диву, как она не сразу уловила стук громыхавшей по деревянным ступеням трости.        — Броуди, вопросу суждено закрыться, — не выдавая ни капли обеспокоенности, продолжил он, хромая ближе к дивану. — Денег у меня нет, и я заплатил тебе столько, сколько было указано в контракте изначально. Новая цена будет актуальна только для следующего арендатора или если я захочу продлить аренду, как я уже и говорил.        — Значит, — многозначительно протянул хлопнувший себя по коленям и вставший с дивана Айзек, — ты мне не заплатишь?        — Нет.        — Как печально, — на его старый манер повторил домовладелец, направившись к коридору и прошагав мимо Каза. — А я-то всё ожидал, что в трудную минуту у тебя совесть очнётся.        — Броуди, — устало процедил Каз.        — Нынче времена тяжёлые, этот царишка на троне цены повысил, а пенсии как были, так и остались смехотворными. Хотелось бы… ну… шестьсот тысяч крюге.        — Броуди, — раздалось чуть раздражённее.        — Но раз так, — Айзек подозрительно-торопливо накинул на плечи пальто и прошёл к двери, — то буду идти обратно.        — Броуди!        Дальше всё произошло так, будто некто замедлил время.        Инеж услышала, как отворилась дверь и как не просто вышел, а выбежал на улицу Айзек. Каз, отреагировав вовремя на его странное поведение, как можно быстрее проковылял за ним, не реагируя на боль в ноге. Полминуты спустя, как только его худая и сгорбившаяся фигура исчезла из виду, ночной небосвод, как и прогалину соснового леса, застелил грохот неожиданного выстрела. Инеж тогда же вскочила, и скоро, когда она убедила себя, что это точно выстрел, что ей не послышалось ничего, устремилась к Казу.        Выйдя за порог, она мягко ступила на залитый лунным светом ковёр травы и узрела замертво павшего на сырую землю Броуди. Под припечатанным к мелкой зелени лицом его образовалась кровавая лужица от выстрела в затылок, а указательный палец насилу заметно дрогнул, пока тот не прекратил двигаться.        Повернувшись к Казу, Инеж увидела в свободной от трости руке пистолет. Она не сомневалась: он, догадавшись о возможном предательстве, пошёл именно за ним, когда сказал, что ему нужно было что-то проверить.        — Он бы сдал нас? — спросила Инеж, не испугавшись того, как легко она задавала этот вопрос, в то время как в метре от неё распластался в своей крови мертвец. Точно так же можно было спросить, какая будет погода через неделю или сколько стоил в их время поход к врачу.        Каз пожал плечами. Не удивительно: это её раньше часто охватывал тремор от убийства, вынужденного и нет, а он реагировал на это как на что-то естественное.        — Я решил перестраховаться, — бросил в ответ Каз. — Лучше избавиться от потенциальной угрозы, чем жить с мыслью, что она скоро накличет на тебя беду.        Инеж снова посмотрела на беспризорно валяющееся мёртвое тело Броуди. Верно ведь, как ни крути.        Несколько лет назад, когда Каз Бреккер с его деспотично-аморальными идеологиями представал самой непонятной фигурой в её жизни, Инеж бы повергли в глубочайшее ошеломление такие циничные высказывания, но после всего пережитого, после того, как Кеттердам побудил её верить не столько в святых, сколько в свои силы, она могла только согласиться с ними.        — Надо закопать его, — Каз сказал это так, будто занимался захоронением тел уже долгие годы и привык к этому, хотя Инеж не могла ручаться, что это пострашнее вырывания глазного яблока у живого человека.        — Каз, — мягко обратилась она к нему, — я видела, что тебе стало тяжелее ходить. Давай лучше я этим займусь.        Но на это предложение он тут же покачал головой.        — Нет, — на секунду, стоило ему шагнуть в дом и чуть ли не выдать, насколько ему было плохо, Каз усомнился, но мигом взял себя в руки. — Мне надо, чтобы ты осмотрела окрестности и убедилась, что рядом нет никого, кто мог бы это услышать. Увидишь советника — не атакуй, а сразу беги сюда. Если тебя снова ударят отравленным оружием, я не успею.        Инеж не стала с ним спорить, хоть и хотела. Она без слов проследила за тем, как Каз удалился во мрак коридора, и сама же, преследуемая несущимся за ней по пятам дежавю (Инеж ведь уже не раз стояла так, пока он на её глазах освежевал орущего в агонии человечишку), кинулась в омут изумрудного леса.        Будучи на расстоянии от места убийства, сливающаяся с индиговым сумраком Инеж замедлилась, озираясь по сторонам из увенчанного густыми зарослями укрытия. Она напомнила себе, будто боясь о том забыть: Броуди мёртв. То единственное, что могло отвлечь её от не имеющей конца визуализации сцены в особняке Мередита — той, от которой уверенность в себе, притупленная чувством небывалого страха и хтонического ужаса, рассыпалась горстью горячего песка, теряясь в таких же подобных себе крупицах и не давая ей ни шанса выкарабкаться из вознесённых бытованием препятствий.        Инеж знала, что рядом никого, но оседлавшая сознание хроническая паника неведомым образом преобразовывалась в паранойю. Разлапистые ветки сосен казались чьими-то жадно тянувшимися к ней ручищами, шелест покачивающейся в такт ветру травы — бесшумные шаги врага, а уханье ютившейся в метрах от земли совы — зов спустившегося на землю дьявола.        Она вернулась обратно не скоро, а когда оказалась неподалёку от дома, увидела одиноко сидевшего на ступенях Каза. Он отложил трость, придерживая перепачканную лопату, и смотрел на место, где закопал Броуди, так, будто его вынудили похоронить давнего врага.        «Сейчас весь мир для него враг» — неохотно признала Инеж этот факт, простой, как дымчатое небо в промозглую погоду.        Каз не обратил на неё никакого внимания, когда она подошла и села рядом, но он не затерялся в прострации, не лавировал бесцельно тронувшимся рассудком в залитых чернотой чертогах. Он знал, что Инеж вернулась и была в этот момент с ним, и скоро, устав от молчания, заговорил:        — Другого выхода не было.        Это прозвучало менее безразлично, чем обычно, и потому ей показалось, что Каз пытался оправдаться за содеянное.        — Я не виню тебя, — призналась Инеж, переместив изучающий взгляд с могилы на него. — Но ты мог бы дать мне знак ещё в доме. Я бы закончила всё быстрее и эффективнее, а тебе не пришлось бы идти на второй этаж и наводить столько шума по округе.        — Возможно, — безразлично согласился Каз. — Это уже третий, которого я закапываю. Скоро лес превратится в кладбище.        — В детстве мне рассказывали историю о местности, в которой погибло так много людей, что земля просто устала от смерти и возвращала покойников к жизни, но возвращала в таком состоянии, что смерть казалась подарком.        Инеж увидела, как уголок рта Каза скривился.        — Какие… мрачные истории у сулийцев, — фыркнул он, с некой неприязнью откидывая от себя лопату. — Если нам придётся спасаться ещё и от восстания зомби, то так тому и быть. Давно я не испытывал ничего подобного.        — Тебе мало того, что мы преступники, на которых выдал ордер на арест сам король? — без насмешки фыркнула Инеж.        — Да.        Поодаль в саму луну каркнул Мджумбе.        Инеж почудилось, что ворон согласился с Казом.        — Прятаться от властей и бояться за свою шкуру — это одно, — продолжил он так, как будто потратил годы, чтобы дойти до этого понимания, — а вот сойтись в битве с врагом и почувствовать, как в последний раз бьётся его сердце под дулом твоего пистолета — это совсем другое, любовь моя, и меня печалит мысль, что жизнь вынудила меня выбрать первое.