Глава LIV. «Между жизнью и смертью»

       Багряное солнце, поднявшись высоко над треугольниками сосновых верхушек, слепило, чудовищно резало глаза, со всей дури вонзаясь в горящую сетчатку и разрастаясь шероховатой змейкой, с ужасающей скоростью полосующей блистающими трепещущими клыками глазное яблоко. Не худшее пробуждение за всю жизнь, — лучше, думал, чем под чьим-то грохочущим кашлем проснуться на горе хлипких и покрытых гноящимися волдырями трупов — но ощущение сродни пару раз старательно проехавшейся по нему нагроможденной гужевой повозке.        Кажется, что без красного глаза не воспринимали этот мир. Будто без него видимая картина неполноценная, будто она — лишь скудная тень того, что уже существовало.        А потом — раз! — поле зрения резко рассёк бесцветный росчерк, оставляя отпечаток размеров с брешь, намереваясь освежевать все воспоминания. Как одно сплошное упоминание о себе.        Правая рука болела так, что о ноге Каз уже и позабыл, но как только он предпринял попытку протереть окровавленные веки, понимание врезалось в разум стальной кувалдой: руки этой у него не было. Лишь уродливый обрубок, разорванные мышцы и сухожилия, да открытое мясо, которое сгниёт на нём заживо, если он ничего не предпримет.        Каз обессиленно уронил голову на залитую алым землю, в упор глядя на рассеивающийся на небосводе рубин, на то, как над сосновым лесом медленно разверзалось плато утренней лазури.        — Ин-не-еж…        В память врезался отрезок, когда он открыл глаза, сквозь беспамятство слыша звон её голоса. Она звала его, она просила очнуться, возможно, в уме вспоминала все сулийские молитвы, чтобы он не помер так ничтожно. Каз хотел позвать её в ответ, пообещать что-то, чего он мог и не выполнить, но отключился на руках Инеж прежде, чем сумел хоть что-то произнести.        Он приподнялся. Избитое многочисленными копьями тело не подчинялось, горело страшно и мучительно, как если бы его закинули в эпицентр могучего пожара, застилающего пространство ослепительно-рыжим.        Каз попытался обернуться. Оглянувшись, замер: неподалёку от него блистала в столпе света воткнутая в травянистую землю серебристая грань оружия.        Кинжала.        Санкта Алина.        Каз ринулся к ней, стараясь встать, выпрямиться настолько, насколько то позволительно в его состоянии, но нога, которая отныне не просто хромала, а бесполезно влачилась по земле, заставила его скорчиться и позорно пасть. Он всё равно не смел сдаться, и потому упорно пополз вперёд, пока рука не схватилась за рукоять и не вытащила кинжал.        Оглядывая орудие, Каз стиснул его и сам поёжился.        «Убили» — наведалась одна единственная мысль, одно слово, но оно отдавалось с таким гамом, с такой силой, вдавливаясь в него против его же воли, что Каз уже представлял себе в бурных красках сгорающий дотла Кеттердам.        Инеж была отравлена таллием точно так же, как и он. Лазурь не вывела бы яд из организма так быстро, чтобы она успела отразить атаку и сбежать от полчища врагов.        Но Каз всё равно не хотел думать об этом.        Незадолго до нападения он просил Инеж, чтобы в случае его смерти она не смела думать об ответной мести и убегала из Керчии как можно скорее, но чувствовал, будто иначе быть просто не могло, что эту просьбу она не выполнит и останется, чтобы отомстить властям в одиночку. Возможно, она пряталась в глубинах леса, скрываясь от преследовавших её советников и членов банды Пекки. Возможно, она таки прислушалась к нему и сновала в поисках корабля, который увезёт её куда-нибудь подальше из этого прогнившего королевства, а ему нужно было лишь попытаться прийти в себя отправиться на её поиски, дать ей знать, что он жив и, как и обещал, пришёл за ней.        Каз найдёт её, — если только отыщет в себе силы встать и не обратиться в корм для парящих над головой воронов — перевернёт все моря и горы, спросит о ней в каждой таверне и дубильне, но найдёт способ дойти до Инеж.        Сколько он лежал так, опаляемый лучами солнца, затерявшийся во времени Каз и сам не знал. Долго, наверное, если вокруг него ни единого уложенного им трупа, а о недавнем бое напоминали только прочерки крови, оставленные на травянистой земле.        Каз невольно вспомнил эту бойню. Вспомнил, как один из советников в пылу битвы воззрился на него с нескрываемым вызовом, как тщетно взмахивал пикой керамбита в воздухе, стараясь задеть его, и в какой-то момент едва ли не сбил с толку и не заставил утерять выработанную годами бдительность.        «Передай благодарности Призраку за свою сегодняшнюю смерть».        Каз убил его. Вернее, думал, что убил, когда на деле только сильно ранил, и мгновениями позже реалия предстала куда более коварной, когда не выяснилось, что он одновременно с другим советником притворялся мёртвым, чтобы застать его врасплох. Каз тогда приосанился, насколько ему позволяла ломота в спине и больная нога, и проковылял к покойнику, чтобы пнуть в сторону слабо удерживаемое оружие.        А дальше всё было как в головокружительной ряби картины Де Капелля, разве что на ней не нашлось места ни зелени, ни дневному ультрамарину, ни ослепительной желтизне: всё залило горячим бордовым. Советник, уличив подходящий для продолжения боя момент, вскочил, будто и не был ранен, будто искусно превозмогал боль. Он замахнулся неотвратимо и едва ли не швырнул его на спину ударом полоснувшего по лицу оружия. Каз не успел сориентироваться и отразить атаку: левая щека, глаз, подбородок, лоб — боль слишком знакомая, но лицо всё равно горело огнём, и только он попытался разглядеть что-то в кровавой пелене, как советник бросился на него, сомкнув руки вокруг его шеи в попытке задушить. Прикосновение к голой коже оказалось слишком спонтанным для него, с недавних пор научившегося переносить тактильный контакт, и разум сам собой отключился за пару мгновений до того, как Каз погиб бы от удушья.        Иронично. Кто бы мог подумать, что собственный иррациональный неконтролируемый страх, от которого он годами спасался лишь благодаря перчаткам и против которых боролся с невиданной одичалостью, однажды спасёт ему жизнь столь абсурдным способом?        Нога снова скривилась, и Каз чуть было не рухнул, только в последнюю секунду обретя шаткое равновесие и сумев уберечь себя от падения.        Он оглянулся в поисках трости, но её нигде не видно.        «Твари, — шипел засевший в голове всесильный шепот в явственной ненависти, гневе таком, которого он за годы бандитского бытования давно не испытывал. — Трость, даже трость забрали!»        Каз захромал в дом. Полученные в ожесточенной баталии раны не убили его, но никто не гарантировал, что он не помрёт через пару суток от возможной инфекции.        Зайдя, он, не останавливаясь, оглянулся, оценивая обстановку и кавардак, оставшийся после нападения. Гостиная, кухня — всё было перевернуто, всё застыло в учиненном их врагами хаосе. Чашки разбиты, большой шкаф сломан и повален, по полу растекались алкогольные лужи, в то время как осколки разбитых бутылок небрежно раскинулись в разные стороны.        Он всё ещё тешил себя фантомной верой, что Инеж пряталась где-то в комнате, в ванной, что она, стиснув один из кинжалов, готовила себя к атаке, но нет. Инеж не дома, а Каз боялся тратить время и ждать, что она вернётся, когда он даже не был уверен в том, что она жива.        Казалось, прошла вечность, пока он рыскал в поиске аптечки и латал себя, невмочь не думать о том, что сей процесс казался не таким мучительным, когда ответственность за него брал на себя Дриггенс. Цокот часов досаждал, действовал на нервы. Будто каждая минута на счету, каждая секунда — редкостная драгоценность, и впечатление такое диковинное, чудаковатое даже, будто стрелки скоро разобьют скрывающую их стеклянную сферу и вопьются в глаза.        Проводил дезинфекцию и зашивание ран Каз долго. Закончив, ре встал и поплёлся на второй этаж. Ему бы отдохнуть, набраться сил, а ещё лучше залечь на дно в ожидании дня, когда жизнь сама предоставит ему возможность поквитаться с властями за всё, что они сотворили с ним и его бандой, но это будет непрофессиональное и непозволительное решение с его стороны.        В шкафу на втором этаже Каз отыскал пыльную накидку. Тусклый чёрный кашемир укрыл плечи, прикрыл обезображенное копьём лицо. В таком, спрятав в карманах оставленные на чёрный день деньги и невзрачный кухонный нож, можно рискнуть выйти в город (хотя Каз не отрицал, что в его шатком положении это равносильно самоубийству, но мысль о том, что Инеж могла быть сейчас там, двигала им сильнее здравомыслия).        До города он брёл долго: нога недурственно досаждала, особенно когда привычной опоры под рукой не было, а наспех зашитые раны саднили. Наверняка к вечеру места ударов злорадно распухнут и причинят массу неудобств в дальнейшем.        Чуть дрожащие с непривычки пальцы дёрнулись. Солнце хлестало каскадом по нагретой спине, свежие увечья горели, как если бы к ним поднесли спичечное пламя.        В Кеттердаме с самого утра переполох и суета. Люди спешили, дети капризничали и вымаливали у раздраконенной матери конфеты, продавцы-шарлатаны кричали о продаже сушенных пальцев равкианских святых, а пьянчуги в местных тавернах нетрезво хохотали, точно напор воды разносил массивные каменистые валуны, и громко стучали шашками по доске для нард.        На таинственного странника, проходящего мимо, дела никому не было.        Каз искал зацепку часами.        Сутками.        Прятался у резиденции в ожидании, что хоть кто-то из Совета выйдет оттуда или ничтожные охранники выдадут всё за обыкновенным разговором.        Ходил кругами.        Выискивал.        Результат один: он не натыкался ни на что, но чувствовал, что начать и закончить должен был именно на дворце Вегенера.        Спал Каз всегда в безлюдных местностях. Зачастую то были развалины, от которых и без того побитое тело потом болело пуще прежнего, или же бесплодная пустошь, на которую не забредёт никто, кроме парочки голодных бродячих собак и воронов, которых он всё равно отгонял, разнузданно оккупировав их жилище. Сном, разве что, назвать то тяжело, и не столько из-за того, что альтернатива привычному ложе не давала сомкнуть глаз, сколько из-за нежелания терять время.        «Инеж может прятаться в Кеттердаме ночью».        Ночь всегда была любимым временем суток Призрака. Она содействовала ей, горделиво и выспренно шествовала с Инеж шаг за шагом, как верный товарищ, который укроет её в своём беззвёздном покрывале и скроет от людских взглядов.        Но Каз её не находил ни днём, ни ночью.        Каз её не чувствовал, не мог уловить её беззвучных шагов или присутствия.        — Где же ты? — не зная, к кому обращался, от кого ждал ответы, он спрашивал это каждую ночь, созерцая звёзды, как это делала когда-то и Инеж, разве что, в отличие от него, она всегда верила, что звёзды эти — глаза смотрящих на неё святых. Для давно утерявшего веру Каза они как были, так и оставались бессмысленными точками на иссиня-чёрном холсте.        Это никак нельзя назвать, чтобы сложившаяся оказия приняла хоть какую-то малую адекватность. Исчезновение, похищение — любое обозначение или мало-мальски смягчающий обстоятельства эвфемизм вертелись безумным хороводом, всё это одновременно имело долю истины и лжи. Люди не могли исчезать по щелчку пальцев. Их не могли утянуть под землю черти, — хотя в бреду Каз даже о таком задумывался — они не могли бесследно пропасть и остаться в забытьи, словно их никогда не было.        Хотя Инеж и имела повадку выделяться своими особенностями (иначе он никогда бы и не подумал забрать её у Хелен).        Она, наверное, и не на такое способна.        Однажды утром, потирая обветренной ладонью дрожащие веки, — бренное существование без кофеина давало знать о себе, причём весьма пагубно — Каз случайно уловил краем уха чей-то говор:        — Я вернулся из Равки совсем недавно, а уже узнал о последних новостях. Вынужден признать, впечатлений у меня немало.        — Да, как видите, мы не прохлаждались в ваше отсутствие, господин Куарон.        — Я хотел услышать подробности, а не колкости в свой адрес.        — И какие же подробности хочет услышать правая рука Вегенера?        — Бреккер и его Призрак точно мертвы?        Каз повернулся на голоса, разглядев, как два советника прогулочным шагом завернули за угол, видимо, решив не обсуждать подобное в столь людном месте. Воровато оглянувшись и убедившись, что за ним никто не наблюдал и не мог заметить его странное поведение, он незаметно поплёлся за ними и исчез из виду ничего не подозревающих мирян. Он хорошо запомнил одного из них: Каз слышал его крамольные замыслы ещё на празднике, то, как тот хотел увидеть падение короля, и он же почти убил его в день нападения.        А преследуемые, тем временем, продолжили диалог:        — Грязные Руки убит. Вернее, я убил его, — в голосе советника просочилось презрение, точно он негодовал, что его заслуги могли незаслуженно присвоить себе остальные. — Точно так же, как и проинформировал короля, где они скрывались, поэтому Вегенер честно решил, что награда в сто пятьдесят тысяч крюге достанется именно мне.        — Поменьше спеси, Гарван, — осуждающе предостерёг его второй. — А Призрак? Его паук сбежал? Или вы её тоже прихлопнули?        — Призрак пыталась сбежать, но не смогла перепрыгнуть обрыв и ударилась головой, небрежно бросил тот, которого назвали Гарваном. — Теперь сидит в темнице и утверждает, что потеряла память и помнить не помнит никакого Каза Бреккера, а на всякое обвинение в пособничестве ему говорит, что ни за что не стала бы помогать преступнику. Вера сулийская, видите ли, не позволит проткнуть человека ножом.        Каз не решался ни вдохнуть, ни выдохнуть, подслушивая их диалог. Нутро сводило от переполоха чувств, начиная от ликования, что его интуиция не подвела и Инеж не разорвали на части, как он подумал, когда сжимал трясущимися руками её кинжал, и продолжая злостью, что её держали в темнице, и заканчивая замешательством от того, что по заверениям Гарвана она ничего не помнила.        «Она и впрямь меня не помнит?» — неуверенно спросил Каз у самого себя.        Быть может, это был её хитрый план, способ втереться в доверие советников, убедив их, что она не представляла ни для них, ни для Керчии никакой опасности, когда на деле в её мыслях они были подавно похоронены заживо.        — Вы… — раздался отстраненный возглас Куарона. — Я не пойму: вы идиоты? Какого чёрта вы держите приспешницу Бреккера в темнице?        — Так захотел король, не я.        — Король сегодня хочет держать её в заключении, а завтра ему неожиданно взбредёт в голову, что он женится на ней. Призрака надо было немедленно отправить на казнь. Ты ни разу не задумывался, что она может врать о своей амнезии? Что перед тем, как Грязные Руки оказался убит, они продумали какой-то план, включающий её игру на публику?        — Это уже меня не касается, Эйнер, — безразлично ответствовал на его выпад Гарван. — Буду честен: я бы тоже предпочёл, чтобы её казнили, и даже предлагал Вегенеру такой вариант, но он всё думает, что Призрак может скрывать ценную информацию, которую добыть от неё можно только силой.        — Ты. Убил. Бреккера, — по слогам отчеканил Эйнер, с каждым словом тыча пальцем в грудь соратника. — Если она вспомнит это, то ты умрёшь смертью пострашнее, чем можешь себе представить. А если она и так это помнит, но просто притворяется…        Гарван чуть сощурился со змеиным холодом, не давая Куарону закончить, и усмехнулся надменно, озвучивая ответ в сплетении с каверзной ухмылкой:        — Именно по этой причине я не наведываюсь к ней в темницу, как это делают наши коллеги. Не хочу подставлять своё горло под её кинжал, которого у Призрака, впрочем, и нет уже.        Далее, прокручивая в голове услышанное, Каз просто брёл в противоположном от толпы суетившихся керчийцев направлении, в окружении людей, но в то же время совсем один (его, на деле, этот нюанс никогда не беспокоил, но Инеж и это умудрилась в нём перекроить нечаянно).        Холодный ветер просачивался меж пальцами, разбухая под руками. Нога ныла, моля об отдыхе.        А он шёл. Куда — и сам не ведал, но так рьяно и отчаянно жаждал выбраться из этого ада и больше никогда в него возвращаться, плюя на то, что он всегда в него бежал, как в родной дом. И у Каза была возможность уйти и исчезнуть. Он мог сейчас же бежать отсюда, скрыться и больше не оставить ни намёка на то, что его не убили, надеясь, что банда простит ему эту немощность, но он не мог уйти отсюда один.        Инеж в темнице.        В руках властей.        Пятьдесят процентов внутреннего анализа утверждали, что провал в памяти — чистой воды блеф, чтобы противник сам повернулся и выставил незащищенную спину для ножа. Остальные пятьдесят бесчестно разбивали вдребезги эти утверждения и оставляли любоваться вполне вероятной реальностью.        «Она не смогла перепрыгнуть обрыв».        «И ударилась головой».        «Ударилась головой».        Каз нежданно, как если бы не оставалось больше сил, остановился в толпе, невзирая на недовольное верещание чуть не врезавшейся в него старушки и последовавшей за тем нецензурной брани, что он безбожно мешал движению. Он опустил ничего не выражающий взор, смотря на своё побитое отражение в грязной лужице: закаменевшие черты лица обмякли, деформируясь в уставшие, из разбитой губы сочилась бордовая протока крови.        Взгляд на самого себя — очередная хлесткая пощечина от остервенившейся жизни, как и совокупность всех добытых фактов.        Семнадцатилетний Грязные Руки устыдился бы своей будущей немощности, но Каз пытался об этом не думать. Любая мысль, издали походившая на предвестие самобичевания, побуждала утерять контроль над собой.        Он должен, обязан вызволить Инеж. Должен придумать, как пробраться во дворец и выхватить её до того, как Вегенер решит на радость своим шакалам, что избавиться от пленницы — единственное верное решение, которое они только могли предпринять. Он должен придумать план на случай, если теория властей о потере памяти подтвердится и она, глядя на него, либо не узнает человека напротив, не вспомнит ни одного дня, который они разделили вместе, либо заверещит на всю округу от ужаса, что перед ней убийца.        На следующий день Кеттердам очнулся в свете карминового зарева, как ощеренный волк, сверкающий в полумраке сумерек воротами слюдяных клыков, и пару часов спустя, впервые за последнее время, город проявил к нему небывалую благосклонность, о которой Каз не смел ни мечтать, ни надеяться.        Он сновал бесцельно бродил по людным закоулкам, когда в толпе показалась чья-то светлая макушка. Каз бы отмахнулся на то, не увидев ничего примечательного, — среди керчийцев, как ни глянь, много светловолосых, это ему природа даровала вороные волосы и слишком отделила из одноликой плеяды — но вместо этого присмотрелся ближе. Внимательнее. Юнец, который и не догадывался о слежке, — или же догадывался, но трусил перед преследователем и пытался скрыться из виду — окинул потерянным взглядом округу, случайным образом демонстрируя ему знакомый профиль. Каз, не думая больше, не смея терять ни минуты, шагнул за ним до того резко, что нога заболела, но мальчишка, будто почуяв неладное, ускорился и торопливо юркнул за двери невзрачного здания, и если бы не табличка с выцветшей надписью, он бы и не подумал назвать это место общежитием.        Каз шагнул за ним грузным ходом, волоча больную ногу. Внутри его встретили побитые временем стены да старый, вдосталь обглоданный молью разноцветный ковёр. Вместе с тем — обзор на торопливо забежавшего за угол преследуемого парня, наверняка давно учуявшего, что некто норовил выследить его.        «Это твоя последняя надежда, Бреккер» — кисло поразмыслил он, невольно поставив себя перед фактом, прежде чем ступить по коридору.        Но не успел Каз сделать и десяти шагов, как путь ему тут же прервала пухлая и неопрятная женщина на вахте, заметившая сунувшегося в общежитие чужака:        — А ну стоять! — пискляво буркнула она, мигом выпрямившись на жалостливо скрипнувшем деревянном стуле и смерив пришедшего льдистым взглядом. — Капюшон сними и потом иди, а то приходят тут всякие, как к себе домой.        Каз стиснул челюсть от недовольства.        — Мне нужен человек по имени Рейнард Торбьерн, — степенно оповестил он, однако предполагал, что этого будет недостаточно.        — Придурок Рей-Рей? — небрежно переспросила та, стиснув белые руки в кулаки. — Знать таких не знаем. И вообще, посторонних в общежитие впускать запрещено по протоколу, поэтому пошёл вон отсюда и больше не появляйся, пока я не вызвала городскую стражу.        Каз изнурённо вздохнул.        В следующую секунду на стол перед вахтёршей легла купюра размером в тридцать крюге, и женщина, стремглав переменившись в лице, заметно замешкалась.        — Ну-у-у… — немного спокойнее протянула она, бегая глазами по углам. — Вообще, это незаконно, знаешь.        Ещё тридцать крюге.        — Мистер Торбьерн живёт в комнате двести двадцать четыре. Разрешается навестить его, но только на один час.        Ещё тридцать всё решающих крюге, и Каз, невозмутимо пройдя дальше, услышал за спиной визгливое «можешь остаться тут жить!».        Подняться на шестой этаж с изувеченной ногой и без трости выдалось делом куда более сложным, чем он мог бы предположить, хоть ему и не впервой превозмогать боли во время требующих бдительности заданий. Лифт был забаррикадирован табличкой с коротким и лаконичным «не работает», хотя Каз свято уверен, что не работал он ещё с тех пор, как керчийцы построили это общежитие.        Двести двадцать четыре терялось в нагромождении дверей и цифр, пока он из них всех не отыскал нужную и не постучался.        Пока дверь не открылась.        — Да, что произ… Хмпф!        Каз знал, — или догадывался, по крайней мере — что застать перед собой некогда преследовавшего и прикрывающего лицо человека — перспектива не из лучших. Он прижал руку ко рту бедолаги раньше, чем тот успел бы закричать и созвать всё общежитие на помощь, и, резво шагнув вперёд, грубее ожидаемого толкнул его на пол и закрыл за собой дверь, надеясь, что никто рядом не услышал предвестие беспомощных воплей.        Пытаясь отдышаться и оборониться, юнец поднял руки в полной решимости понизить противнику давление или и вовсе замедлить сердцебиение до фатального последствия.        — Не спеши, — не выдавая абсолютно никакого страха перед фактом, что на нём могли применить древнюю силу, Каз стянул с себя накидку, позволяя соратнику увидеть незваного гостя. — Я пришел за помощью, Рейн.        Парень сузил глаза, точно не узнал его поначалу, и за долю секунды охнул неверяще.        — Каз? — пораженно уставившийся на него сердцебит мигом вскочил, отряхиваясь от осевшей на штанах пыли. — Я… ты жив?        — По всей вероятности да, если я стою перед тобой, — с не скрытым скептицизмом выдохнул Каз.        Рейнарда Торбьерна Каз помнил хорошо, пусть и прошли годы с тех пор, как они пересеклись в последний раз: беженец из Фьерды, которому мать выдала целую кипу фальшивых справок о непригодности к армии и грядущей войне с Равкой, дабы уберечь его от проблем с несправедливыми судами за гришийные силы. Если верить всему, что Каз услышал в своё время, Рейн попал в Керчию благодаря письму о поступлении в кеттердамский университет, из которого он был отчислен меньше, чем через полгода, и вёл жизнь бродяги, пока не попал к Отбросам.        — Газеты вещали, что ты мёртв. Дважды! Я… я ведь… вот, смотри!        Будто всё ещё не веря в увиденное, Рейн понесся к комоду и быстро выудил оттуда ещё свежую газету, которую тут же протянул ему, успев открыть на нужной странице.        И Казу от прочитанного не становилось ни лучше, ни хуже:        Кеттердамский Вестник.        Каз Бреккер, известный как Грязные Руки, был найден и убит политическими силами и бандой Грошовых Львов в лесу Грюнкифе.        Каз что-то глухо промычал, осознавая происходящее: он официально, устами самого короля, числился мёртвым. Инеж для властей была последним выжившим из банды Отбросов, если только кому-то из Совета или Пекке Роллинсу не взбредёт в голову на полном серьёзе подозревать, что он мог выжить даже после нападения в сосновом лесу. Оно, впрочем, к лучшему, если Вегенер объявил Кеттердаму, что Грязные Руки больше не жилец: меньше вероятности, что за ним будут идти хвостом всё ещё жаждущие денег керчийцы, когда он попытается добраться до Инеж раньше, чем король объявит свой окончательный вердикт.        — А до этого я услышал, что в марте подорвали Клёпку, — Рейн замолчал, осознавая, что мог ворошить наверняка не лучшие воспоминания, но, выждав, продолжил сочувственно: — Что вся банда мертва. Я думал, тебя убили ещё тогда, а ты… ты живой.        Голова Каза вяло качнулась, словно содрогнувшееся от грядущей кончины пламя догорающей свечи.        — Мы с Призраком были за территорией Бочки, когда власти кинули бомбу на Клёпку. Потом прятались в лесу, придумывая план мести, однако на нас напали за шесть дней до того, как мы должны были выдвинуться и осуществить задуманное. Король думает, что смог меня уничтожить, но не знает, что это я собираюсь уничтожить его.        — А… Призрак? — робко поинтересовался Рейн. — Она…        — Жива, — твёрдо отрезал Каз, будто не позволял даже думать о противоположном ни себе, ни ему, — но я подслушал разговор советников и узнал, что её взяли в плен. Поговаривают даже, что она потеряла память, но я не могу быть уверен, что это не часть какого-то плана.        — А если нет? — он спросил неуверенно, явно не желая обрушить на себя полный студеного осуждения взгляд Грязных Рук. — Если она и правда не помнит ничего? Почему ты идёшь на такой риск?        «Потому что я обещал, что всегда приду за ней».        Но вслух Каз произнёс совсем другое:        — Предлагаешь мне бросить её и терпеливо ждать дня, когда Вегенер приговорит Призрака к казни?        — Н-нет! — оторопело выпалил дёрнувшийся Рейн. — Просто… просто ты не в лучшем виде. Я, конечно, за пару месяцев среди Отбросов повидал твои умения выбираться из самых критичных ситуаций, но сейчас…        — Поэтому я и пришел к тебе, — перебил его Каз, прежде чем собеседник обрёк бы его на выслушивание трёхчасового бессмысленного лепета. — Мне нужна помощь сердцебита-портного. До тех пор, пока Призрак не окажется на свободе.        — А, — протянул сердцебит, и тут же, отведя взор, вопросил невинно: — А что я получу взамен?        — Ты уже мыслишь как настоящий керчиец, и это не комплимент. Есть способ одновременно получить и Призрака, и кучу денег. Пятьдесят процентов я передам тебе.        — Мне не нужны деньги, — угрюмо пробубнил Рейн.        — Шестьдесят не дам. Это наглость даже по кеттердамским меркам.        — Последние полтора года я живу в этом общежитии, Каз, хотя у меня есть дом, и я слышал, что смена короля позволила гришам спокойно существовать на территории Фьерды. Помоги мне вернуться.        Каз раздраженно закатил глаза.        — Я бизнесмен, Рейн.        — Ты вор и преступник.        — Это одно и то же, но я смягчил углы правды. Суть в том, что я не работник агентства по туризму.        — Даже ради Призрака? — парировал Рейн, и от Каза не укрылось, что на нём выцветала не бесхитростная, но лишенная всякого злорадства улыбка. — Каз, это равный обмен! Все деньги останутся при тебе, твой… партнёр — тоже, а я вернусь в Гефвалле.        Каз недоверчиво воззрился в блеснувшие детской надеждой глаза соратника. Тот протянул руку, намереваясь скрепить сделку, но либо же Рейн посчитал то нетактичным по отношению к человеку с одной рукой, либо вспомнил о том, что Босс Бочки не отличался тактильностью от ржавой кочерги, однако, дрогнув, ладонь он бегло спрятал в карман.        Каз вымученно вздохнул.        Это всё ради Инеж — одна эта фраза могла подтолкнуть его к крайностям, которых он ещё не познал.        — Ладно, — чопорно отчеканил он. — Могу ли я надеяться, что ты научился владеть своей силой?        — Да, — Рейн с энтузиазмом кивнул ему, устремившись за стулом и жестом попросив Каза присесть. — Меня тренировал дезертир из Равки. Он был таким же корпориалом, как и я. Приходилось, конечно, работать до ночи, чтобы оплатить уделённое моему обучению время, но позже он подарил мне один из своих усилителей из барсучьего когтя.        «Это хорошо» — только и подумал Каз перед тем, как ему дали указание не двигаться.        Латал его Рейн долго. Разорванное ухо зажило, пара рубцов на запястьях и плечах исчезли, но самый большой, тот, что пролегал длинным росчерком на лице, Каз велел не трогать, лишь приостановить возможный риск загноения.        В процессе оказалось, что ему сломали нос, а на губе громадной трещиной улеглась кровоточащая рана.        Закончив, Рейн потянулся к сломанной ноге, но Каз, моментально распознав его намерения, схватил гриша за кисть прежде, чем тот успел бы что-то сделать.        — Даже не думай, — пригрозил он тихомолком.        Брови Рейна тут же взметнулись в высь от его реакции.        Тут же и опустились, выдавая его немалое замешательство.        — Каз, — возмутился он немало, хмурясь и позабыв, что ещё пару минут назад боялся обратиться к нему не тем тоном, — твоя нога и раньше была не в лучшем состоянии. Сейчас — тем более.        — Переживёт, — отмахнулся Каз. — Как-то прожил с нею пару дней и доковылял до шестого этажа.        — Это ещё больший риск, чем твоё желание пойти против властей. Ты едва ходишь. Если так будет и дальше, то Призрака мы не спасём.        Рука Каза, взглянувшего на сердцебита исподлобья, стиснулась в кулак.        — Если будешь каждый раз шантажировать меня ею… — но очередная угроза так и осталась не озвученной, утонув в несуразном кряхтении. — Хорошо. Попробуй вылечить ногу.        Рейн набрал в лёгкие воздух, хоть от Каза, уже было пожалевшего о своём решении, и не укрылось, что на краткое мгновение он замешкался. Пара выученных движений руками, за которыми раздался треск срастающейся кости, и нога, скрученная после давнего падения и недавних побоев, резво выпрямилась. Пальцы Каза мгновенно вцепились в ручку стула, едва ли не выламывая её, и он понятия не имел, откуда нашёл в себе силы как минимум не вскрикнуть от скрутившей мышцы боли.        Успокоившись и отогнав резь в ноге, он пару раз пошевелил ею из стороны в сторону, на что та безропотно и легко дёрнулась, более не отзываясь старыми неприятными ощущениями.        — Ого, получилось! — радостно воскликнул Рейн.        Пытавшийся отдышаться Каз окинул его недоуменным взором.        — Мне не нравится искреннее удивление в твоём голосе.        — Я хороший портной, но не очень хороший сердцебит. Как-то раз меня попросили вылечить рёбра какому-то керчийскому солдату, так я случайно вскрыл их, разорвав ему грудь. Мужик почти сразу помер от болевого шока, а я кое-как отделался от камеры в Хеллгейте.        И тогда же Рейн не только вспомнил, а ещё и вдосталь ощутил, насколько тяжёлой могла быть рука Каза Бреккера, выдающая размашистый подзатыльник нерадивому члену банды.        — Есть ли вероятность, хотя бы самая малая, что ты сможешь отрастить кисть руки?        Потирая ушибленный затылок, Рейн скептично и даже слегка мстительно посмотрел на место разрыва.        — Я сердцебит-портной, а не древний маг, — вставил он преспокойно, хотя в голосе отчетливо сочилось негодование от столь неблагодарного отношения к проделанной работе. — Отрастить потерянную конечность могу только в том случае, если ты будешь перекроен, да и то это займёт немало времени.        — Во всяком случае, это тоже имеет свои достоинства: без смены внешности не обойтись, если мы хотим обмануть Вегенера и весь его сброд.        Каз подхватил отброшенную на пол кашемировую накидку, стелившуюся всё это время подобно чернильной реке, и вновь укрыл себя, скрывая под плотной тканью лицо человека, пришедшего повидать кончину этого города.        — Идём, — только и сказал он.        Рейн в неподдельном ошеломлении округлил светло-лазоревые глаза.        — Куда? Во дворец?        Не глядя на него, Каз хмыкнул и рассёк затишье комнаты своим безмятежным ответом:        — Для начала на Гольденбахштраат 13.        Путь к пункту назначения был недолгим, но для Каза ощущение времени исчислялось совсем не так, как раньше. Каждая секунда прятала за собой небывалую релевантность, и он боялся, что потеряет слишком много и обнаружит, ворвавшись во дворец, что непростительно опоздал. Что король давно отдал приказ убить Инеж за преступления, которых она не помнила и большую часть которых совершил он.        «Если она и правда ничего не помнит, — Каз поднял взор к небу, когда поодаль в трескотне города раздался вороний грай, — ей, наверное, страшно сейчас там».        Щербины старой брусчатки скоро сменились золотом засохшей от весеннего жара травы, а на проложенном расстоянии замаячил купол дорогого дома. Им повезло: особняк Гарвана занимал немалую площадь и находился в километре от городской суеты. Людей рядом не было, и потому не придётся волноваться о случайных свидетелях, которые заподозрят неладное, увидев, как на чужую территорию заходили чужаки.        С замком Каз — под нытьё Рейна, нервно оглядывающегося в страхе, что их застанут за проникновением — управился за считанные секунды. Бесшумно толкнув вперёд дверь, он мелкими шагами побрёл внутрь. Прислушался: с кухни доносился разговор, и Каз досадливо сцепил зубы от понимания, что Мередит дома находился не один.        С другой стороны…        «Остальные советники тоже провинились в гибели банды. Хуже не будет, если убить ещё одного».        Оглянувшись через плечо и обменявшись взглядами с Рейном, Каз немо подал ему сигнал следовать за ним. Тот, поколебавшись недолго, всё же прополз вперёд и несмело высунул голову, чтобы оценить обстановку.        Сразу же Каз услышал, как заставший чужака Гарван заверещал о том, что в его доме грабитель, и Рейн, боязливо пискнув, лихорадочно щёлкнул пальцами.        По первому этажу прокатился грохот: оба советника бессознательно рухнули на пол.        — Я понизил им давление, — невзначай объяснил он, по всей видимости решив, что Казу то всё равно будет не так интересно, как ожидаемо позитивный результат их авантюры.        Каз же, бросив украдкой «хорошо», неспешно прошествовал на кухню.        Гарвана Мередита он узнал сразу, — да и вряд ли он забудет лицо человека, который почти убил его — однако второй советник ему не знаком.        — Мне нужен этот, — указав на Гарвана, с нажимом оповестил Каз.        — А со вторым что будешь делать? — безучастно вопросил Рейн. — Он очнётся и будет помнить, что я вырубил его.        Но Каз, не смея тратить ни минуты на раздумья, спохватился и неторопливо прошел к аккуратно лежавшим на полотенце ножам.        — Стой, что ты…        Но опешивший и утерявший дар речи Рейн так и не договорил: Каз, вооружившись ножом, пнул советника ногой, чтобы перевернуть того на спину, и одним выверенным движением прошелся лезвием по его горлу, не остановившись при этом и пару раз мазнув остриём по лице уже-покойника.        — Не повезло ему оказаться не в том месте, — хмыкнул он, как ни в чём не бывало отбросив окровавленный нож в сторону. — Снаружи я видел проход к подвалу. Второго ведём туда. Он долго будет без сознания?        — Я… я не знаю, — промямлил только отошедший от увиденного Рейн. — Я м-могу отключить его во второй раз, если что.        — Отлично, — без тени энтузиазма бросил Каз, погрузив руку в карман и скоро вытащив оттуда моток верёвки. — Свяжи ему руки за спину, а я открою двери.        Выходя из особняка, он заметил, что перспектива остаться наедине с трупом и человеком, который мог в любой момент очнуться, Рейну абсолютно не нравилась, но он, пересилив страх, — и рвотные позывы, если приглядеться к его лицу — принялся за дело.        Дотащить Гарвана до дверей подвала было непросто, но, дойдя до них, не выдержавший того Каз бесцеремонно толкнул советника вниз. Тот прокатился по ступеням, пару раз больно стукнувшись о дубовые выступы, и, судя по доносившимся снизу гневным возгласам, очнулся.        Однако этого никто бы не услышал, потому что плотные двери захлопнулись раньше, чем Мередит успел бы приземлиться.        — Кха-кха! — мертвецкую тишину подвала окатил сначала грохочущий кашель, а затем и шипение, когда отошедший на второй план шок позволил Гарвану почувствовать боль от падения. — Кто здесь?!        В полумраке и тонком шлейфе поднявшейся пыли Каз спустился к нему.        Стараясь сфокусировать взгляд на маячившей в поле зрения тусклой точке, Гарван пару раз зажмурился, отгоняя прочь блеклую рябь, и присмотрелся, а узнав, кто стоял перед ним, выпучил глаза от неверия.        — Ты?! — ошеломлённо провозгласил он, моментально забившись в тщетных попытках выбраться, точно не сразу осознав, что ему связали руки.        Тогда же Гарван закряхтел не то от боли, не от унижения: спустившийся вниз Каз придавил его к полу сапогом, улёгшимся советнику на лицо.        — Как я рад, что ты меня узнал, — безразлично ответил Бреккер, но в голосе всё равно плескалась неуловимая ярость от столкновения с врагом. — Пропустим твои беспомощные «я тебя убил» и «ты не можешь быть живым». Перейдём сразу к делу: где вы прячете Призрака?        Лик Мередита исказился в ухмылке победителя, несмотря на его явно проигрышное положение.        — Ты думаешь, я знаю, где королю угодно твою девушку прятать? — издевательски хохотнул он, извиваясь и без всякого результата стараясь вывернуться из-под его сапога. — Ах, да! Кажется, Вегенер вчера вечером вынес приговор казнить её. Ты опоздал, Бреккер.        — Он лжёт, — отозвался стоявший за ними Рейн.        — Я знаю, — сквозь зубы процедил неотрывно смотревший на советника Каз. — Я слышал твой диалог с Куароном. От того, насколько честно ты мне всё выложишь, зависит, как быстро ты умрёшь.        — Не умеешь ты сделки предлагать, чтобы это было выгодно для обеих сторон. Ясно теперь, от кого Призраку это неумение передалось.        Каза мелко потряхивало, и он не мог понять, злость ли это от встречи с Мередитом или от того, что он заговорил про Инеж после попытки соврать, что Вегенер успел избавиться от неё.        — В тот день, когда Совет и Грошовые Львы напали на нас, — на глубоком вздохе начал он, — ты сказал что-то о…        — А, ты про «спасибо» своему Призраку? Неужели ты не знаешь? — глумливо вопрошал Гарван. — Неужели она тебе не настолько доверяет, чтобы открыть свою страшную тайну?        — Какую ещё тайну?        — Твой паук по вечерам приходил ко мне, помогал придумывать план, чтобы поднять восстание против Вегенера. Сказала мне, будто ты помер под завалами вместе со всей бандой. Думала, я не узнаю, что она играет на два фронта, но я бы ни за что не догадался, что Призрак будет действовать за спиной Каза Бреккера.        — Я велел не лгать мне!        Его передёрнуло от мысли, что кто-то имел смелость и наглость оклеветать Инеж, и сделать так, чтобы он хоть на секунду усомнился в её верности. В Кеттердаме любой, только став его врагом, прекрасно знал, что ближе Призрака у Грязных Рук никого не было и быть не могло, как и то, что Призрак никогда бы не стала действовать в тайне от него.        — Каз, — послышался голос Рейна, и он удивился, различив в нём сожаление, — он не лжёт.        Каз предательски застыл от такой правды. Маска образцового безразличия задребезжала и пала с него, а уцелевшая после нападения рука задёргалась.        Гарван не лгал. Гарван, Гезен его подери, не лгал: Инеж врала ему почти месяц, уверяя, что она всё это время следила за советниками в Кеттердаме, а он жил, ни минуты не смея задуматься о том, что это был обман.        Она связалась с врагом.        Она помогала врагу.        Она доверилась врагу.        Не ему, который перевернул бы всю столицу вверх-дном ради неё.        Врагу, который в этот момент беспомощно барахтался под ним.        И резкая смена мимики от Мередита не укрылась:        — Что я вижу? — протянул он каверзно, словно победил в очередной схватке. — Бреккер и впрямь не знал о тайных похождениях своего паука. Хотя чего я удивляюсь? Она за пару часов до нападения вымаливала у меня, чтобы я тебя не трогал, как будто это не ты вселял ужас в людей из Бочки. Кажется, даже Призрак уже давно поняла, что Грязные Руки утерял хватку.        С Каза сорвалось нечто отдалённо походившее на остервенелый звериный рык, когда он схватил Гарвана за шиворот пыльного пиджака и приподнял над полом.        — Где она? — как можно более невозмутимо спросил он, пусть его и била дрожь от злости: на Мередита, на Инеж, на себя, ничего не понявшего вовремя, чёрт возьми!        — Какая тебе разница? Если уши есть, сам слышал: Призрак потеряла память и не помнит тебя, а с нашей подачи ещё и уверенно считает, что Каз Бреккер чудовище, достойное быть убитым, — ядовито сплюнул советник. — Смирись: ты проиграл как банду, как этот бой, так и её.        В следующую секунду Гарван снова плюхнулся на пол, но только он подумал, что его отпустят, как Каз со всей силы заехал ему сапогом по рёбрам.        — Где она?! — повторил он громче, так, что барабанные перепонки невольно просились наружу.        Мередит сжался, сплёвывая кровяной сгусток на пол.        — Т-темница во дворце… — проблеял он, жмурясь от боли в сломанных рёбрах. — О ней знает любой советник. Тебе туда не попасть. Сиди послушной собачкой и жди, когда Вегенеру надоест держать преступницу подле себя и он прикажет казнить её… кха!        Гарван закашлялся: теперь обувь Каза давила на горло, грозясь разломить кадык.        — Руку за руку, Мередит.        И советник наверняка закричал бы на всю округу, если бы нависший над ним Каз не пресек эту возможность, надавив сильнее прежнего: он сжал рукоять переданного Рейном топора, который одним махом отрубил Гарвану сразу обе руки.        Затем остриё заехало ему в грудную клетку.        В голову.        В горло.        Даже когда Гарван перестал кричать, Каз не переставал кромсать его сильнее.        Ярость разрасталась, пленила его, затуманивала, побуждала отыграться на трупе. Ярость на то, как Мередит поступил с ними и поступал дальше. На то, что Инеж, единственный человек, которому он мог доверить своё сердце и свои мысли, отвернулась от него. На то, что в это время её держали в заключении, где она не просто не помнила о нём, а желала, чтобы он был мёртв.        На то, что он не смог сделать ничего, чтобы они не дошли до такого финала.        Когда злость отступила, а в оставшемся от кровавой бойни месиве невозможно было узнать Гарвана Мередита, Каз отбросил гулко звякнувший топор и упал коленями на залитый багровым пол. Дыхание сбилось, челюсть ныла от того, как он сжимал и разжимал её в бессильном гневе таком сильном, что доселе Каз его, кажется, ни разу не испытывал, даже когда сорвался и вырвал визжавшему от боли Омену глаз.        «Если ты решишь поднять восстание, знай, что в этот момент я буду рядом с тобой».        Его трясло, пока взор упирался в своё гротескное отражение в кровавой лужице. Инеж сказала это за пару дней до того, как Клёпку уничтожил взрыв, сказала, чтобы растворить его горечь от мысли, что она не верила в его силы, а он верил ей, верил искренне, и чувствовал себя счастливым, что она готова была быть с ним до самого последнего.        «Ты обещала! — и это звучало в голове убого-жалостливо, оскорбленно, так, что ему становилось ещё хуже. — Ты обещала! Ты сказала, что будешь биться на моей стороне!»        И он обещал. Говорил, что знал, что делал, что он не позволит им упасть, так и не дойдя до конца, а на деле позволил Вегенеру уничтожить Клёпку и похоронить всю банду за секунду.        Даже Инеж, сидевшая с ним, пьяным и плачущим от своей ничтожности, понимала, что он не сможет, что надеяться на него будет её величайшей осечкой. Что он создаст пожар, в котором сгорят они оба.        — Каз, ты…        Голос Рейна звучал тяжело и оторопело, срываясь на прерывистые вдохи и выдохи от открывшегося ему зрелища. Он протянул поначалу дрогнувшую от неуверенности руку, но как только та почти легла Казу на плечо, тот со скрипуче-агрессивным «не трогай меня» вскочил на ноги и увернулся от неё, вперившись в сердцебита настолько одичавшим взглядом, что тот дёрнулся и неосознанно шагнул назад.        — Пошли отсюда, — пробормотал он, бегло двинувшись к ступеням.        — Н-но какой план? — торопливо спросил шедший за ним Рейн.        — От этих двоих избавляемся, пока от трупов не начало разить за километр, а потом выставляем себя ими.        — Чего?!        — Тебе придётся перекроить меня в Мередита, а себя — во второго советника, который сейчас валяется с разорванной глоткой на кухне.        Рейн роптал, уверяя, что на такое он не подписывался, но красноречивого взгляда Каза оказалось достаточно, чтобы он замолчал и подчинился его прихоти.        Второго советника, если верить документам в рабочей сумке, звали Орвэлл Кензи, и если же перекроить Каза в Гарвана, фотографии которого он отыскал на первом этаже, было легко, то на себя Рейн потратил почти час. Он то и дело переворачивал труп с одного бока на другой, в один момент осмелившись предъявить претензии, что Босс Бочки мог бы горло перерезать чуть более удачно, не задев отныне изуродованного ножом лица советника.        Когда над ним прозвучало тихое и лишенное всякого энтузиазма «готово», Каз подошёл к зеркалу, не помня, когда ему в последний раз было так отвратно лицезреть своё и в то же время не своё отражение.        Он смотрел на себя, но видел лицо человека, который чуть не убил его.        Человека, который солгал и сдал Инеж Вегенеру.        Каз нервно выдохнул: сколько раз он брал участие в опасных заданиях, но ни разу не позволял себя перекроить (Женя Сафина не в счет: кроме вправленного сломанного носа и кровоточащих пятен синяков она ничего в нём не поменяла).        — Пришло время реализовать план, — произнёс он, не отводя жёлтых глаз от зеркальной глади.        «Пришло время спасти Инеж».