Часть 1

      Дядю Бруно сожгли, когда ей исполнилось пять лет. Не день в день, конечно, но для Мирабель эти два события слились в один непомерно долгий момент: вот ее дверь рассыпается на песчинки, а вот ее дядю Бруно привязывают к столбу посреди Энканто.       Никто бы не разрешил ребенку смотреть на такое, но все члены семьи, растерянные и подавленные, спрятались в своих комнатах, а Мирабель уже давно научилась вылезать на крышу, чтобы поглядеть на звезды ночью. Правда, на этот раз она не на крышу полезла, но спуститься по веткам декоративного деревца, росшего возле дома, было не так сложно, как ей казалось. Мирабель пробралась в город, пользуясь суматохой — люди попросту не обращали на нее внимания, передавая друг другу сухие ветки и сено. Забравшись на дерево, возвышающееся над крышами, она обхватила ветку руками и ногами, чувствуя, как капельки пота скользят по вискам и лбу. В носу свербело от древесной пыли и пыльцы, но она изо всех сил прикусила губу, лишь бы не чихнуть. Дядя Бруно, привязанный к столбу, не выглядел напуганным. Он улыбался. Беспечным голосом попросил сеньору Пезмуэрто «почесать спину, а то у него руки заняты» — сеньора, вскрикнув, выронила охапку ветвей и, подхватив разноцветные юбки, стрелой бросилась прочь, а дядя Бруно весело рассмеялся. Поерзал, поднял голову, и — Мирабель чуть не свалилась с ветки — уставился прямо на нее. Он ей подмигнул, улыбаясь широко-широко, а затем отвернулся. Мирабель трясущейся рукой поправила очки, съехавшие по влажной от пота переносице, и снова затихла. Слабый ветерок трепал полы его руаны, выдувая из нее мелкие песчинки, а люди все сновали туда-сюда, как деловитые муравьи.       Все замерли, когда на площади появилась Альма. Мирабель вжалась в ветку, лишь бы не попасться на глаза абуэле, но Альма не глядела по сторонам, только на сына. Она что-то спросила у дяди Бруно — Мирабель ничего не могла услышать, потому что в ушах начало звенеть. Дядя Бруно только рассмеялся — запрокинув голову, во весь голос, словно услышал лучшую шутку в своей жизни. Он хохотал, когда абуэла взяла у падре Флореса факел.       Смеялся, пока огонь разгорался у его босых ног.       Когда начала тлеть руана.       Когда огонь перекинулся на кожу, и над площадью поплыл запах поджаривающегося мяса, Мирабель, завизжав, свалилась с дерева, рыдая и захлебываясь едкой желчью. Абуэла, видимо, услышав ее крик, бросилась к ней и сразу же понесла домой, а над городом все еще слышался хохот Бруно. Дома Альма передала Мирабель маме, и та лишь всплеснула руками: колени и локти, живот, щека — все было ободрано о дерево, но Мирабель даже не чувствовала боли. Больно было позже, когда ее ругали за побег из дома, за то, что она смотрела на то, что нельзя видеть… и за то, что она говорила о Бруно.       Через пару дней она пробралась на площадь, но там уже ничего не было. Только черное, закопченное пятно на мостовой, стыдливо прикрытое широким горшком с апельсиновым деревцем.       И о Бруно больше никогда не говорили и не вспоминали. ***       Первым умер падре Флорес.       День с самого рассвета был ветреным, и не по вине тетушки Пепы. За стенами Каситы выл ветер, поднимая в воздух пыль и песок, которой запорашивал глаза, забивался в нос и рот и скрипел на зубах. Мирабель полола помидоры, выдергивая сорняки, норовившие загубить урожай — ее сегодняшнее наказание за утренний поступок, и старалась не думать о словах Исабеллы, что она сама как сорняк, который только вредит. А она ведь ничего такого не делала, просто хотела сделать сестре приятное. Сама вырастила ромашку в горшке и поставила перед дверью в комнату Исабеллы. В ее мечтах Иса открывала дверь и с восторженными возгласами принималась расхваливать чудесный и красивый цветочек от милой сестренки, а на самом деле… а на самом деле Исабелла — совершенная, идеальная Исабелла — споткнулась о горшок и упала. И платье в земле испачкала. Мирабель стыдили. Говорили, что нельзя так шутить над сестрой, что хорошие и правильные девочки так себя не ведут, а потом Камило, которому с рук сходили шутки гораздо хуже, чем у нее, ляпнул, что наверное поэтому-то ей дара и не досталось.       Обида колола внутри — она ведь просто хотела быть хорошей и милой девочкой, она хотела порадовать сестру, но все пошло не так. Хотя, наверное, стоило привыкнуть, что с ней всегда все не так.       Вскинув голову и отбросив лезшие в глаза кудряшки, Мирабель замерла, широко распахнув глаза — дядя Бруно стоял у самого края грядок, глядя на шпиль церкви, возвышающийся над домами. Он не изменился ни капельки с того дня, как его сожгли — та же руана, те же черные волосы. В летнем мареве его фигура рябила и расплывалась, Мирабель открыла рот, чтобы окликнуть его, но ветер швырнул в лицо горсть песка, запорошив глаза, а когда она проморгалась — дядя Бруно уже исчез. Вскочив на ноги, она бросилась в город, крутя головой по сторонам: ей же почудилось? Или нет?       Ветер взвыл разъяренным зверем, раскачивая тяжелый колокол на церкви. Раздался мерный, гулкий звон, и падре Флорес, с накинутым на плечо мотком веревки, вышел из церкви, неодобрительно хмурясь. Не обращая внимания на ветер, он приставил лесенку к крыше и проворно забрался наверх. Ветер притих — верхушки пальм все еще качались, но не так сильно, как парой секунд раньше. Падре, встав на покатую крышу, подошел к колокольне и ухватил обрывок веревки. Попытался привязать ее к мотку на своем плече — и порыв ветра сдул его голову. Мирабель даже пискнула, прижав ладони ко рту, но нет, показалось — это просто был парик. Оказывается, голова у падре Флореса была лысой, как коленка! Она хотела захихикать, но падре, растерявшись, неловко взмахнул руками, теряя равновесие. Вновь разыгравшийся ветер потащил его к краю и падре Флорес с приглушенным криком упал вниз, и раздался звук, если бы кто-то уронил яйцо на мостовую.       Кто-то заголосил, кто-то запричитал. Мимо Мирабель пробежали горожане, крича, что нужно позвать сеньору Хульету… А ветер снова стих, уже окончательно — ни один листок не дрогнул, и неподвижный воздух звенел от людских голосов.       За ужином только и говорили, что о трагедии — даже мамина стряпня не могла воскресить мертвеца, а падре умер мгновенно. Мирабель, дождавшись, пока взрослые смолкнут, выпалила, что видела дядю Бруно, и тут же пожалела об этом. Тетя Пепа, ахнув, прижала руки к животу, пока над ее головой разворачивалась туча, запричитала, что она-де хочет погубить ее нерожденного ребенка, ведь известно, поминать имя ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА к беде, абуэла процедила, что Мирабель должно быть стыдно за такие шутки, и чтобы она прекратила выдумывать всякие глупости, лишь бы привлечь к себе внимание…       Ее выгнали из-за стола без сладкого, и даже мама укоризненно покачала головой в ответ на ее слова, что она не придумывает. Мирабель сидела в детской, смаргивая злые слезы. Она ведь не врушка, она всегда говорит правду, так почему ей никто не верит?! Семья расходилась по спальням — Мирабель даже с закрытыми дверями слышала ахи и вздохи тети Пепы и успокаивающий голос мамы, которая убеждала сестру, что все в порядке, и что Мирабель, наверное, показалось… Она забралась в постель, накрываясь одеялом, пока вновь поднявшийся ветер за окнами раскачивал ветви и листья пальм. Их тени на стене трепетали, мешались друг с другом, сплетаясь в подобие человеческой фигуры.       Мирабель резко села на кровати, вглядываясь в темноту. Ветер пронесся над городом с тонким свистом, пригибая высокие пальмы к земле, и силуэт на стене рассыпался, становясь обычными тенями.       Просто показалось, и все. И сейчас, и утром — ведь призраков не бывает, и умершие не могут вернуться с того света.       И никто не вспомнил, что в этот день пять лет назад сожгли Бруно. ***       Через год умерла сеньора Пезмуэрте, на следующий — Хосе, и по городу поползли шепотки. В ветреные дни люди старались сидеть дома, опасливо выглядывая из щелочек между ставен, и, ежась, слушали завывания ветра, бушевавшего в долине.       Мирабель хватало своих проблем — Мануэль и Пабло, сыновья сеньоры Террехо, дразнили ее «приемышем», рассказывая, что ее не иначе как усыновили, потому-то она и бездарная, бросая в нее помидоры, а когда Мирабель, разозлившись, попыталась их поколотить, тут же сбежали к своей маме, на весь Энканто голося, что «Мирабель на нас набросилась!» Конечно, об этом стало известно абуэле — в маленьком пруду круги на воде расходятся быстро, и теперь Мирабель стояла навытяжку в ее комнате. Свеча, дарующая Чудо, мерцала на подоконнике, и Мирабель покосилась на нее с давней, глухой обидой — почему же ей ничего не досталось, почему?!       — Мирабель, ты ведешь себя недопустимо, — строгий голос абуэлы ворвался в ее мысли. — Хорошие девочки не дерутся, особенно с теми, кто младше.       — Но я ничего не начинала! — выпалила Мирабель, сжимая кулаки. — Они дразнили меня, они первые начали, и я просто…       — Сеньора Террехо утверждает иное, — абуэла чуть прищурилась, и Мирабель топнула ногой.       — Ну конечно! Абуэла, я не вру! Пожалуйста, поверь мне!       — Сейчас мы спросим у Долорес. Она все слышит, и скажет, что произошло на самом деле, — Альма, поднявшись со стула, выглянула в коридор, негромко позвав Долорес — с ее слухом и этого было достаточно. Кузина явилась через минуту — круглые глаза, чуть оттопыренные ушки, губы подкрашены яркой помадой — Мирабель с завистью подумала, что Долорес уже разрешают краситься… — Лола, ты слышала, как Мануэль и Пабло обижают Мирабель?       Мирабель с надеждой взглянула на кузину — сейчас она подтвердит ее слова, и справедливость восторжествует. Но… Долорес захлопала ресницами, таращась на абуэлу.       — Нет, — тихо ответила она. — Я ничего не слышала. Только что Мирабель бросилась в драку с мальчиками на год младше себя.       Абуэла, вздохнув, обернулась к ней, но Мирабель уже вскинулась, сердито глядя на кузину.       — Это неправда! Ты лгунья, лгунья!       — Мирабель! — одернула ее Альма. — Достаточно. Возвращайся в детскую, и подумай о своем поведении.       Мирабель выскочила из комнаты, цепко схватив Долорес за локоть.       — Ты же знаешь, как все было! — с обидой прошептала она, но Долорес покачала головой.       — Я действительно ничего не слышала. Поменьше выдумывай, — Долорес округлила глаза, многозначительно прижав палец ко рту. Мирабель резко отвернулась от нее, возвращаясь в детскую. Антонио, обрадовавшись ей, тут же забрался на колени, показывая свои рисунки — разноцветные пятна, в которых угадывались птицы и звери, но Мирабель впервые пропускала его слова мимо ушей. Едкая, колючая обида внутри нее разрасталась, наливаясь ядом, словно зреющий плод на ветке, но Мирабель заставила себе не думать об этом.        «Я буду лучше, правда, — пообещала себе Мирабель, обнимая Антонио. — Я стану лучше, я буду добрее, и семья будет мною гордиться!»       А за стенами дома снова поднимался ветер. ***       Первую трещину Мирабель обнаружила в день церемонии Антонио. Уродливая, словно воспаленный шрам, она шла по стене, ныряя в закуток, ведущий к двери в комнату Бруно. Мирабель провела пальцами по стене, не касаясь трещины, и опасливо покосилась на темную, навсегда погасшую дверь — это было еще одно правило семьи Мадригаль: не приближаться к комнате Бруно. Не говорить о Бруно. И вообще, делать вид, что никакого Бруно никогда не существовало. Почти сразу же трещина пропала, будто ее и не было, но Мирабель не могла перестать думать о ней.       Обмолвившись о своей находке за завтраком, Мирабель добилась только ледяного взгляда от абуэлы.       — Мирабель, ты уже не ребенок, чтобы сочинять небылицы для привлечения внимания. Нет никаких трещин. Наша Касита крепка, как и наша магия.       — Но, абуэла, я видела…       — Хватит! — Альма ненадолго прикрыла глаза ладонью. — Впереди долгий и очень важный день, и у нас нет времени слушать твои глупости. Мы все должны делать свою работу… и тебя это тоже касается, Мирабель.       Мирабель, поджав губы, сердито отвернулась, почти сразу натолкнувшись на укоризненный взгляд мамы. Внутри слабо шевельнулась совесть, напоминая о старом обещании, и Мирабель, вздохнув, наклонила голову.       — Да, абуэла. Прости.       И пока ее семья блистала в городе, ослепляя всех своим совершенством, Мирабель вместе с папой и дядей Феликсом занималась привычной домашней рутиной — подмести полы, перемыть полы, прибрать в комнатах… Обычные дела для обычных людей. Мирабель возила тряпкой по галерее второго этажа, искоса поглядывая на стену — трещина пропала, но ведь она была, верно? Делая вид, что все еще моет пол, Мирабель приблизилась к двери дяди Бруно, искоса разглядывая еле видный узор. Внутри зудело любопытство, назойливое, словно комар над ухом. Да, конечно, нельзя заходить в комнату Бруно, нельзя говорить о Бруно, и, наверное, лучше не думать о Бруно, но ведь чем больше запретов — тем сильнее интерес…       — Мирабу! — возглас отца выдернул ее из странного оцепенения, и Мирабель обернулась к нему, со страхом поняв, что стоит, почти прижавшись носом к запретной двери. — Милая, ты же помнишь правило: не подходить…       — К этой комнате, — со вздохом закончила Мирабель, подходя к отцу. — Папа, но почему так? Что дядя Бру…       Агустин нахмурился, поправляя очки согнутым указательным пальцем.       — Мирабу, мы не…       — Я помню, — Мирабель ощутила смутное раздражение. — Но почему?! Что он сделал?       — Дело не в том, что сделал, а что говорил, — с загадочным видом произнес дядя Феликс, подойдя к ним. — Мира, ты наверняка не помнишь, но твой дядя был тем еще…       Агустин многозначительно прочистил горло, и дядя Феликс, спохватившись, красноречиво помахал рукой в воздухе.       — Он видел будущее, но только вот все его видения были мрачными и предрекали болезни, лишения… или смерть, — дядя Феликс округлил глаза. — И хуже того, казалось, он наслаждался тем, что люди его боялись!       — Когда он шел по городу, все старались убраться с его дороги, — подхватил папа, прокручивая пуговицу на жилете. — Никому не хотелось услышать предсказание беды.       — Но ведь… это бы все равно случилось? — растеряно спросила Мирабель, борясь с желанием обернуться и взглянуть на вырезанный на двери силуэт. — Он ведь просто предсказывал будущее, разве нет?       — Его пророчества ловили людей в сети, — мрачно отозвался дядя Феликс. — Стоит ему прочитать твою судьбу — и она уже предрешена.       — Как ни крутись, не выпутаешься, — вздохнул папа. — Он стал таким постепенно… Помню, он был когда-то неплохим парнем. Хотя уже тогда язык у него был острее бритвы.       — О да. El Brujo loco, — согласился Феликс. — В любом случае, в последний раз он увидел нечто совсем ужасное…       — Что?! — Мирабель подалась вперед, чувствуя, как забилось сердце, но дядя Феликс и папа только развели руками.       — Он так никому и не показал свое последнее пророчество. Только хохотал, как настоящий безумец, говоря, что всему скоро наступит конец…       Порыв ветра швырнул мелкую пыль и песок на чистый пол патио, и беседа прервалась дружным стоном — опять перемывать заново!       — Вот поэтому мы о нем и не говорим, — пробурчал папа, набирая воду в ведро, и Мирабель кивнула, протирая плитки. После уборки стоило заняться украшением Каситы, и нужно было торопиться. Со двора донесся веселый голос сеньора Освальдо Ортиса:       — Мирабель? Э-гей, у меня тут доставка для тебя! — отложив бумажные салфетки, которые она вырезала, Мирабель выскочила из дома, забирая у него тяжелую корзину. Рядом с Освальдо уже вертелись дети, с любопытством разглядывая Каситу. — Я ее назвал особенной доставкой для неособенной персоны…       Ветром ему в лицо швырнуло палые листья и подсохшие цветы Исабеллы, вперемешку с песком и мелким сором, и сеньор Ортис расчихался, отплевываясь от мусора. Мирабель натянуто улыбнулась, делая шаг к дому.       — Фух. Ну, будем верить, что церемония твоего кузена пройдет получше, чем твоя. Это была катастрофа, — жизнерадостно заявил сеньор Ортис, словно не замечая, как это звучит.       — Почему? — тут же спросила Сесилия, подергав Мирабель за юбку. Та неопределенно протянула: «Ну…», но сеньор Освальдо не дал ей договорить:       — О, просто дверь Мирабель рассыпалась! Пух — и нету. Прямо на глазах у всего города.       — Ой… тебе наверное было очень грустно, — протянула Алехандра, взяв Сесилию за руку. Мирабель широко улыбнулась, покачав головой.       — Ну, теперь-то я в порядке. С дверью или нет — я все равно часть самого прекрасного семейства в этом городе, и такая же особенная, как и они!       Она бросила взгляд на дорогу и почувствовала тупой укол в сердце — ее семья возвращалась домой. Сияла радуга над головой тетушки, Иса рассыпала цветы, устилая им путь, Луиза несла на плече повозку с продуктами…       — Ну-ну, — недоверчиво пробормотала Сесилия, с сомнением переводя взгляд с Мирабель на ее семью.       — Особенная, — повторила Мирабель, занося корзину в дом. Абуэла уже о чем-то говорила с детьми, она слышала их восхищенные возгласы, когда прелестная Исабелла подарила девочкам венки из цветов…       Ее семья сияла, как и всегда. Блистательное созвездие, хранители Энканто. Безупречные, совершенные, недостижимо идеальные… И кто обратит внимание на ту, что вечно стоит в тени, нацепив на лицо беззаботную улыбку, притворяясь, что с ней-то уж все в порядке?       Никто.       Мирабель старалась. Пыталась. Прыгала выше головы, чтобы доказать всем в городе — и самой себе — что она достойна быть частью этого блистательного великолепия, но всякий раз чего-то было недостаточно. Ее бездарность шла впереди нее. Никто в городе не говорил: «О, это же Мирабель, она так здорово вышивает!» или «Мирабель так хорошо играет на аккордеоне!», или что она старается всем помочь, или что она веселая… Нет. Это всегда было «бездарная Мирабель». Или «самая обычная в самой необычной семье». Люди не хотели видеть в ней ее саму, замечая только отсутствие дара. И Мирабель конечно же, ни капельки, совсем ничуть, не обижалась…       Ложь.       Обида до сих пор тлела у нее в груди, кусая разъяренным шершнем всякий раз, стоило ей услышать очередное упоминание о собственной бездарности, но она научилась прятать это чувство за веселостью и смехом. Она ведь из семьи Мадригаль, а семья Мадригаль никогда не обижается. В семье Мадригаль все великодушны, добры и совершенны… Кроме Бруно, и ее самой.       И пока весь город проходил в чудесную комнату чудесного Антонио — которого она любила, которому она была второй матерью, и который даже не обратил внимания, что кузины не будет на фотографии, — Мирабель спускалась вниз. Прогорали фонарики, медленно осыпались цветы Исабеллы. Со второго этажа доносились раскаты смеха и звуки музыки, и Мирабель сжала кулаки. Она могла бы вернуться, сделав вид, что просто уходила в ванную «освежиться», но ей не хотелось видеть свою семью. Никого из них.       Раздался шум и треск — обернувшись, Мирабель увидела упавшую черепицу. Встревожившись, она подошла ближе и ахнула, когда плитка под ногами треснула. Трещины — совсем, как утром! — разбежались по полу, захлестнули стены, взбираясь выше и выше… Мирабель бросилась к лестнице, чтобы позвать абуэлу, и услышала голос за спиной:       — Я бы так не торопился.       Круто развернувшись на пятках — юбка волной закрутилась вокруг ног, волосы хлестнули по лицу — Мирабель уставилась на дядю Бруно. Это был он, теперь уже никаких сомнений. Смутно-знакомое из детства лицо, обрамленное темными волосами, зеленая руана, не тронутая огнем…       — Дядя Бруно?! Ты жи… — она осеклась, опустив взгляд на его ноги — чуть ниже колен они исчезали, вместо них был только клубящийся песок. Бруно издал едкий смешок.       — Жив ли я? Философский вопрос, моя дорогая. Я не чувствую тепла и холода, мне не нужны пища и отдых, воздух… Но я мыслю, следовательно, существую.       — Как… как это возможно? Ты призрак? — Мирабель попятилась и вскрикнула, задев ногой ступеньку лестницы. Дядя Бруно пожал плечами — от каждого движения от него словно отделялись крохотные песчинки, тут же втягиваясь обратно в тело.       — Может да, может, нет. Сквозь стены я не прохожу, но дайте мне крохотную щелочку между ставен — и я войду в дом.       Мирабель растерянно хлопала глазами, разглядывая его. Выходит, тогда, пять лет назад, ей не показалось, и она действительно видела дядю Бруно? По спине прошелся мороз, стоило вспомнить, что еще произошло в тот день.       — Падре Флорес, это ты его?.. — от страха горло перехватило, и договорить она не смогла, но Бруно кивнул.       — Да. Это я его убил. Ну, или подтолкнул к краю… Но и не только его.       — Но почему?! — Мирабель невольно выкрикнула это и тут же испуганно оглянулась, бросая настороженный взгляд на дверь Антонио — если Долорес услышит… Дядя Бруно, кажется, прочитал ее мысли.       — Волнуешься из-за малышки Лолы? Зря. Она слышит многое, это факт, но лучше всего у нее получается не слышать… но ты и сама ведь это знаешь, верно? А почему я это сделал… Потому что, моя драгоценная Мирабелита, людям мало верить в чудо и добро. Им необходимо верить в монстра под кроватью, чтобы не задумываться о тех чудовищах, которые живут у них вот здесь, — он дотронулся пальцем до виска. — Они хотели видеть во мне чудовище — и я им стал. Просите, и дано будет вам; ищите и обрящете…       Дядя Бруно развел руки несколько театральным жестом. Мирабель так и стояла, не зная, что сказать. Пытаясь собраться с мыслями, она опустила взгляд и удивленно вскрикнула — трещины исчезли, будто бы их и не было.       — Ты… видел трещины, да? Они ведь были, мне не показалось? — спросила она, поднимая голову, и Бруно кивнул.       — Да, видел. И когда-то давно, и сейчас. Наша хваленая магия трещит по швам, чтобы лопнуть, как пузырь.       Мирабель пару секунд переваривала его слова, а потом, вспомнив разговор с отцом и дядей Феликсом, догадалась:       — Ты это видел в своем последнем предсказании? Поэтому тебя сожгли?       Бруно кивнул, подходя — или, точнее, скользя, к ней.       — И да, и нет. Меня сожгли за то, что я был чудовищем, обрекающим жителей на жуткую участь, но в предсказании я видел нечто большее, чем просто трещины в нашем доме. Идем, моя дорогая. Я покажу тебе мое последнее видение.       Он начал подниматься по лестнице — или плыть над ней, и Мирабель, сглотнув, двинулась следом, опасливо косясь в сторону сияющей двери Антонио — а вдруг кому-то из гостей взбредет в голову выйти, и они увидят, в чью комнату Мирабель направилась, несмотря на самые строгие запреты…?       — Тебе придется ее открыть, — заметил дядя Бруно, останавливаясь у своей двери, а затем, обернувшись струйкой песка, просочился в щель между полом и дверью. Дверная ручка легко провернулась в ладони, и дверь бесшумно, словно ее недавно смазывали, распахнулась, пропуская ее внутрь. Мирабель шагнула через фигурную, в виде песочных часов, прорезь и остановилась, потрясенно распахнув рот. Это была пещера чудес — в воздухе кружился и танцевал мерцающий всеми оттенками зеленого песок, принимая причудливые формы. Она уставилась на саму себя — зеленая, песочная Мирабель играла на аккордеоне, танцуя под неслышную мелодию, а затем, подпрыгнув, обратилась птицей, взмывшей куда-то под потолок и рассыпавшейся на песчинки. Мирабель огляделась и сделала робкий шаг вперед — песок взвился в воздух под ее ногой, обвивая лодыжку, словно цветочный побег, и тут же рассыпался… Она заметила дядю Бруно — он стоял, подняв руку и глядя на песок, вьющийся между его пальцев юркой змейкой. Обернувшись к Мирабель, он улыбнулся.       — Ты слышала такое выражение, «пески времени»? Я есть песок, я есть время. Я живу в песке, а песок живет во мне, и так будет вечно. Что ж, идем. Не будем терять время, — он коротко хмыкнул, и песок взмыл в воздух, становясь лестницей. Мирабель робко ступила первую ступень, и начала подниматься, с каждым шагом опасаясь, что ее следующий шаг окончится падением в бездну.       — Поначалу я старался как-то приукрасить будущее, — дядя Бруно скользил по воздуху рядом с ней, и его глаза горели той же зеленью, что и песок. — Подсластить пилюлю, а потом понял — зря. Гораздо проще и приятней быть тем, кем тебя хотят видеть. Но вот в чем беда… Люди сожгли меня, избавились от козлища, затесавшегося в стадо агнцев, но они никогда не меняются, дорогая моя. И им нужен новый монстр под кроватью, на которого они повесят все грехи… Догадываешься, кого они хотят распять?       Мирабель запнулась и, на долю секунды ей показалось, что сейчас она и правда упадет.       — Я? — сипло спросила она, и Бруно кивнул.       — Ты, моя бесценная. И это мне… не нравится. Очень не нравится, — он прищурился, и ветер заметался в его пещере, воя разъяренным зверем. Они поднялись наверх, к какому-то храму, и Мирабель поспешно шагнула на выглядевшие крепкими ступени, мельком глянув на бездонный провал внизу. Внутри храма была круглая пещера, полностью занесенная песком — так, что даже пола не видно. Бруно встал в центре и вытянув руки, шевельнул пальцами. По пещере прокатился рокочущий гул, и песок дрогнул, выталкивая наружу зеленые осколки, которые поднимались в воздух, собираясь воедино. Мирабель протянула руки, беря пророчество и тут же, вскрикнув, отшатнулась, с ужасом глядя на саму себя. Она стояла у разрушенной Каситы, держа в руках погасшую свечу и холодно улыбалась, глядя в пустоту. В голове слепящей молнией пронеслись слова дядя Феликса: «Стоит ему прочитать твою судьбу — и она уже предрешена».       — Нет!       — Да, — Бруно теперь стоял у нее за спиной, положив ладонь на плечо. — Ты понимаешь, почему я никому не показал свое видение?       Мирабель покачала головой, лихорадочно разглядывая предсказание, надеясь уловить хоть какой-то намек на то, что судьбу можно обмануть.       — Это я. Я уничтожу нашу магию, — наконец, выдавила она дрожащим голосом. — Я и есть чудовище…       — Моя дорогая Мирабель, — дядя Бруно погладил ее по голове. — Ты не чудовище. Я это знаю. Я пошел в огонь для тебя, чтобы уберечь тебя от этой участи, и сделал бы это снова.       Она повернула голову, глядя ему в глаза с отчаянной надеждой.       — Но это ведь можно исправить? Твое предсказание? — спросила Мирабель, стискивая предсказание в руках и не сразу замечая, что острый край порезал ладонь.       — Нет. Но так ли это плохо, что магия уйдет? — вопросом на вопрос отозвался Бруно. — Наша семья, это дивное созвездие, сияет каждый день… Но звезды не светят, Мирабелита, они горят. Так пусть все сгорит дотла. Пусть горожане увидят семью Мадригаль такими, какие они есть на самом деле. Идеальная Исабелла, которая так боится потерять лицо, что превратила саму себя в искусственный цветок, пряча ядовитые шипы под сладким запахом и нежными лепестками. Крошка Долита, которая боится услышать что-то неприятное. Ты думаешь, она не слышала, как ты плачешь по ночам в одиночестве? Думаешь, она не знает, что каждое утро ты начинаешь со слов: «Пусть семья мной гордится»? Или не слышит, что о тебе говорят в городе?..       Мирабель молчала, кусая губу. Слова дяди задевали что-то внутри нее, словно раскапывая колодец, наполненный вязкой черной отравой. Бруно улыбался, глядя ей в глаза, поглаживая плечо сухими пальцами.       — Моя сестрица, прячущаяся за штормами и молниями. Прелестная Хульета, которая видит царапину с другого конца площади, но не замечает раны в душе своей младшей дочери. Луиза, которая так хочет быть полезной, что однажды просто надорвется и сломается, расколовшись, как гранитная глыба. Камило, который уже и забыл, кто он есть… Так ли плохо, если все увидят их настоящие лица?       Наклонившись, он шепнул ей на ухо — волоски на затылке стали дыбом, как если бы рядом ударила молния тетушки Пепы:       — Пусть Чудо исчезнет. Дай свече погаснуть, Мирабель, но сначала пусть она прогорит до конца.       Вздрогнув, она отшатнулась, роняя предсказание на пол — оно рассыпалось, смешиваясь с песчинками. Мирабель смотрела в лицо дяде, стиснув ворот блузки в трясущихся пальцах, и пачкая белую ткань кровью из царапины.       — Стань той, кого они хотят видеть, Мирабелита, — Бруно улыбался, пока песок, словно змеи, обвивал его руки. — Стань их кошмаром, монстром, которого они создали своим молчанием и пренебрежением. Пусть они заплатят за это. Отомсти.       — Они… — Мирабель сухо сглотнула — собственный язык казался пыльным куском ковра. — Они ведь не умрут? Они будут живы, правда?       — Милая, добрая Мирабель, — дядя Бруно покачал головой. — Наша семья тебя не заслуживает. Конечно же, они выживут. Я, знаешь ли любил мою семью. Когда-то давно, пока еще был жив. Но вот город… Город свое получит. Я не ушел от огня, а им не уйти от ветра и песка.       Его глаза вспыхнули и погасли. Мирабель поняла, что губы сами собой растягиваются в улыбке. Семья не хочет ее замечать, не обращает внимания? Что ж, она заставит их увидеть.       — Возмездие, — прошептала она, и Бруно улыбнулся ей в ответ, пропуская песок сквозь пальцы.       — Возмездие.       Мирабель даже не заметила обратный путь к подножию пещеры видений. Колодец, открывшийся после слов Бруно, выплескивал все новые и новые порции яда, растекавшегося внутри нее.       — Когда это случится? — спросила Мирабель, зачерпнув песок в горсть и позволяя ему просочиться сквозь пальцы.       — Всему свое время, моя дорогая. Нельзя торопить будущее, — добродушно отозвался дядя Бруно, следя за ней. Зеленый песок танцевал над ними, принимая образы членов семьи — тетя Пепа с нахмуренными бровями и грозовой тучей над головой, Исабелла, с улыбкой рассыпающая цветы, и прячущая усыпанные шипами лозы за спиной, Долорес с прижатыми к ушам ладонями, абуэла — даже сейчас отвернувшаяся от нее… Неужели ей так долго было важно их одобрение?       Она вышла из комнаты Бруно, даже не потрудившись отряхнуть песок, и через пару шагов столкнулась с Долорес. Та пискнула, глядя на нее испуганными круглыми глазами.       — Ты… ты что, ходила в комнату к… НЕМУ? — прошептала Долорес, прижимая ладони к груди, и Мирабель растянула губы в приторной улыбке.       — Ах, Долорес, это ты! Я тебе говорила, что ты моя самая любимая кузина?.. Давай притворимся, что ты меня не видела? Тебе же не впервой молчать о чем-то неприятном, да? — Мирабель захлопала ресницами, копируя Долорес и, фыркнув, прижала ладонь ко рту, борясь с желанием расхохотаться в голос. Бруно был прав, это так легко — быть тем, кого они хотят видеть. Хихикая, Мирабель легко побежала к детской, где снова оказалась в одиночестве… и не беда. Смеясь, она обхватила себя за плечи и закружилась, словно танцуя хоропо, а песчинки сыпались с ее волос и складок юбки на пол. ***       Утро нового дня было на редкость солнечным и тихим — слабый, почти неощутимый ветерок едва шевелил листья. Мирабель села за стол вместе со своей семьей — мама тут же схватила ее за руку, поворачивая ладонью вверх.       — Милая, откуда у тебя это? — встревоженно спросила она, и Мирабель скупо улыбнулась. Да, дядя Бруно был прав — ее мама видит любые царапины и синяки, но никогда не замечает того, что в душе.       — Ерунда. Сейчас съем твою чудесную арепу и все пройдет, — беззаботно ответила она.       Абуэла негромко кашлянула, призывая к тишине.       — Семья, вчера в нашем созвездии вспыхнула еще одна идеальная звездочка, и мы рады за нашего милого Антонио и его дар, — она милостиво улыбнулась Антонио, сидевшему в окружении зверей. — Кроме того, я поговорила с сеньорой Гузман о предложении Мариано.       Мирабель заметила, как напряглась Долорес, и, чуть прищурившись, откинулась на спинку стула.       — Ты слышишь что-нибудь об этом? — спросила абуэла, и Долорес, мило улыбнувшись, приставила ладонь к уху, тут же театрально округлив глаза.       — О! Какой кошмар!       — Что такое? — Альма напряженно подалась вперед, и Долорес затараторила:       — Сеньор Ортис подавился чуррос! Его супруга вне себя от горя…       Над столом повисла тишина, и Мирабель низко наклонила голову, скрывая недобрую улыбку. Поднявшийся ветер потрепал ее по волосам, словно чья-то рука, и она осторожно смахнула песчинки с плеча.       — Что ж, — мрачным голосом произнесла абуэла, складывая салфетку. — Полагаю, вопрос с помолвкой Мариано и Исабеллы придется отложить.       Глаза у Долорес довольно блеснули, но она тут же скорбно поджала губы, чинно опуская голову. Исабелла согласно закивала.       — Да, это будет очень неприлично, устраивать праздник в день смерти такого хорошего человека…       Мирабель искоса разглядывала сестру и кузину, замечая уродливые трещины в их идеальных масках.       После смерти падре Флореса обязанности священника взял на себя его ученик — юный Себастьян Хименес, который был хорош всем, кроме одного: он чудовищно заикался, когда нервничал, и потому отходные молитвы по безвременно усопшим приходилось читать Альме, как матриарху города. Мирабель стояла в окружении семьи, слушая речь абуэлы, и прикусывала щеку изнутри, чтобы удержаться от смеха. Когда подошла ее очередь бросить в могилу горсть земли, она чуть дрожащим голосом произнесла:       — Сеньор Ортис был очень вежливым и деликатным человеком. Я никогда не слышала от него ни одного дурного слова, — со стороны кладбищенской ограды донесся смех — бросив короткий взгляд в ту сторону, Мирабель заметила дядю Бруно, хохотавшего от души над ее словами. Снова прикусив себя за щеку, Мирабель бросила горсть земли. Прах к праху, пепел к пеплу. Amen.       Уже третью ночь она проводила в комнате Бруно, любуясь переливами песка и зыбкими, призрачными видениями, мелькавшими в нем. Мирабель смотрела на другие города, явившиеся из будущего и прошлого, на людей в странных одеждах, слушая рассказы об иных странах. Отблески зеленого света танцевали на высоких стенах, словно она оказалась на морском дне, а шелест песка убаюкивал, погружая в полудрему, и Мирабель плыла в этом подобии сна, слушая тихий, призрачный голос Бруно. Порой песок обвивал ее запястья и горло, и на нем появлялись осколки пророчеств — словно изумруды в золоте, и Мирабель радостно улыбалась, любуясь украшениями, которые рассыпались от ее дыхания.       Через неделю после похорон сеньора Ортиса, абуэла заявила, что сегодня к ним придут Гузманы — Мариано (или, скорее, его собственная абуэла) не хотел тянуть с помолвкой, опасаясь, что завидная невеста упорхнет к другому.       — Это очень важный день, — Альма обвела всю семью тяжелым взглядом. — И все должно быть идеально, ведь наша совершенная Исабелла сегодня станет невестой Мариано. Идеальный союз, который даст нам новое поколение идеальных даров!       — Идеально, — поддакнула Исабелла, глядя в пустоту. Долорес прикусила губу, ее глаза лихорадочно заметались по столу и, взглянув на Мирабель, она выпалила, прижав ладони к ушам:       — Мирабель ходит в комнату к Бруно каждую ночь вот уже неделю!       Тетя Пепа уронила чашку и над ее головой с треском пронеслась молния. Абуэла медленно перевела взгляд на Мирабель.       — Это правда?       — О, так это, значит, ты слышишь, — фыркнула Мирабель, складывая руки на груди. — Да, абуэла, это правда.       — Ты же знаешь правило, мы не…       — … говорим о Бруно, — нараспев произнесла Мирабель. — Не упоминай Бруно-но-но… Это как песня, тебе не кажется, абуэла? Такой легкий мотив, который намертво вплавляется в голову, и все время горит в памяти? Так и жжет язык, что хочется все время напевать, что мы не говорим о Бруно… Но.       — Мирабель, хватит. Иди в…       — Свою комнату. Только у меня ее нет. У меня есть только детская, в которой, как ты надеешься, скоро будут лежать детишки Исабеллы и Мариано, и кто будет за ними следить? — Мирабель картинно взмахнула руками. — Я буду им петь колыбельные, абуэла, чтобы они с детства запомнили главное правило нашей семьи: не говори о Бруно. Не вспоминай Бруно. Притворись, что чудовище из-под кровати ушло навсегда.       Она оттолкнулась от стола, крутанулась на месте, чувствуя призрачную ладонь на талии.       — Вы так идеальны, все. Так совершенны, — Мирабель оскалилась, чувствуя, как отрава из колодца выплескивается наружу. — И так лицемерны.       Касита содрогнулась от порыва ветра, и Мирабель с удовлетворением заметила испуганные взгляды семьи. Она выскочила из столовой в патио, сразу находя свечу, горевшую в окне абуэлы. Ветер ворвался в дом, взметая в воздух пыль и песок, создавая уже знакомую лестницу, и Мирабель, рассмеявшись, ступила на первую ступеньку.       — Мирабель, остановись! Ты не знаешь, какой он на самом деле… — абуэла выбежала следом, но Мирабель покачала головой, поднимаясь выше. Пол в Касите дрогнул, отталкивая семью к дверям, и Мирабель сжала в пальцах свадебную свечу. Она вспыхнула, разгораясь ярче, и на кожу капнул воск.       — А что вы сами знаете о нем? — шепнула Мирабель, стискивая свечу. Она таяла, стекая на пальцы обжигающими каплями, а ветер с ревом несся над городом. Башня Бруно треснула с оглушительным грохотом, выпуская песок — ветер подхватил его, занося дома и деревья, поля и реки. Мирабель слышала раскаты грома, видела испуганное лицо тети Пепы, когда та поняла, что больше не может контролировать погоду. Касита, содрогнувшись, вытолкнула семью за порог, и по ее стенам побежали трещины.       — Вам нужно было говорить о Бруно, — тихо сказала Мирабель, спускаясь вниз. От каждого шага плитка в патио трескалась и лопалась. Огонь свечи, полыхавший ярче праздничного костра, обжигал и трепетал на ветру, но все еще не гас. Поверх ее руки легли чужие пальцы, и Мирабель улыбнулась, слыша шелест песка за спиной.       — Моя Немезида, ты довольна? — насмешливо спросил Бруно, и Мирабель неопределенно пожала плечами. Ветер срывал черепицу и выламывал ставни, двери ее семьи гасли одна за другой, рассыпались песком, и она рассмеялась.       Они хотели монстра — они его получили.       Касита рухнула, когда Мирабель переступила порог, и одновременно с этим погасла свеча. Мирабель небрежно отбросила огарок в сторону, едва скользнув взглядом по семье — испуганные и растерянные, они сбились в кучку, словно овечки без пастуха. Отвернувшись, она двинулась вперед.       Энканто занесло песком, дома стояли полуразрушенными. Мирабель перелезла через вывернутое с корнем дерево, умудрившись даже не порвать юбку. Она слышала испуганные голоса жителей, уцелевших после этого урагана, слышала их вопросы: «Что случилось?», но даже не смотрела на них. Случилось возмездие, вот и все.       Она дошла до расколовшейся горы, когда снова услышала голос Бруно.       — И далеко ты решила уйти? — вместо ответа Мирабель только дернула плечом. Она не задумывалась об этом, просто хотела уйти отсюда, из этой золотой клетки. Дядя Бруно еле слышно хмыкнул, скользя рядом с ней. — Где б я ни был, все равно собой останусь — в этом не слабей того, кто громом первенство снискал. Здесь мы свободны. Здесь не создал Он завидный край; Он не изгонит нас из этих мест.       — Что это? — Мирабель с любопытством взглянула на него.       — Одна старая поэма. Немного пафосна, но этот отрывок мне нравится.       Мирабель остановилась, глядя на дядю Бруно. Осталось сделать один шаг — и она покинет Энканто. Навсегда… И все-таки, она почему-то медлила.       — Дядя Бруно, — наконец, сказала Мирабель. Он приподнял бровь, сохраняя тонкую улыбку на губах. — Ты… Я хочу спросить, ты пойдешь со мной?       — О, моя милая. Я всегда буду рядом, если ты этого хочешь.       Мирабель кивнула, и вздрогнула, когда он неожиданно обхватил ее лицо ладонями, наклоняясь ближе. На секунду показалось, что он хочет ее поцеловать — и сердце сжалось от предвкушения, но вместо этого порыв ветер швырнул ей в лицо горсть песка. Глаза обожгло болью и Мирабель вскрикнула, зажмурившись. Под веками словно пылал огонь и она всхлипнула, пытаясь протереть глаза кулаками. Боль утихла и Мирабель робко приоткрыла один глаз. Мир показался слишком четким, и она сообразила, что ее очки лежат на земле, а она сама может видеть. Она заозиралась, разглядывая уцелевшие деревья, подняла руку, рассматривая ладонь… Она могла видеть без очков. Улыбнувшись, Мирабель зашагала вперед, оставляя Энканто позади.       Переходя реку, она мельком глянула на свое отражение — ее глаза светились зеленым, как у дяди Бруно.       «Я всегда буду с тобой, моя бесценная»       Мирабель счастливо рассмеялась, скрываясь в зарослях, оставляя за спиной разрушенный рай.