Часть 2

Раньше у каждой ночи была романтика. Очако любила засидеться допоздна, а потом открыть окно настежь и дышать свежим воздухом, вглядываясь в безлюдную темноту. Тишина приносила в ее жизнь огромную толику наслаждения - просто возможность заземлиться, остановиться, прочувствовать момент. С момента катастрофы многое изменилось. Теперь Очако ненавидела ночи. Каждая была словно лотерейным билетом - повезет сегодня или нет? Чувства выкручивались на полную катушку, так как всегда нужно было быть начеку. Да, чаще всего Очако удавалось находить укромные уголки, в которые зомби не совались. Но так было не всегда. Однажды ей пришлось урывками спать в корнях огромного дуба. Чтобы обхватить это дерево не хватило бы и пяти Очако - столь толстым был его ствол. Из-за частых подземных толчков под дубом образовалось пустое пространство, в котором Урарака и решила переночевать. В то время она странствовала в лесах, поэтому найти что-то более достойное было очень сложно. «Переживу», - подумала она тогда, но даже представить не могла, что ее ждёт. В течение нескольких часов Очако прикусывала костяшки пальцев, стараясь не издавать ни звука, потому что прямо над ней по лесу бродили иные. Ей очень повезло, что они почти ничего не видели в темноте, но этой ночью она упорно молилась Всевышнему. Молилась и плакала. С тех пор ближе к ночи в теле сами по себе обостряются все чувства - инстинкт самосохранения заставляет тело работать на износ, чтобы выжить. Очако и не помнила, когда она спала больше трех часов за сутки. Как правило, она засыпала примерно к двум часам ночи и просыпалась уже к четырем-пяти. Недолгая жизнь в убежище не смогла изменить ее привычек - прошло всего-то две недели с тех пор, как она тут устроилась. В первый же вечер милая женщина по имени Мицуки окружила ее своими заботой и вниманием. Это было непривычно. Она тут была главной, - шок, - так что быстро и без проблем устроила Очако в маленькую милую комнатку в общежитии. В первые дни девочка выходила из комнаты всего раз в день, поздним вечером, когда гул голосов и смеха стихал: перебивала голод подсохшим хлебом и остывшим чаем. Позже за ней стала заходить Мина - местная девчонка. Она настаивала на том, что Очако следует есть хотя бы три раза в день. Если бы она только знала, что порой ей приходилось голодать по три дня, она бы не была такой настойчивой. Кусок в горло лез с трудом, да и повышенное внимание причиняло дискомфорт - как Очако успела заметить, в лагере было от силы пятнадцать женщин, шестеро из которых совсем еще дети. Всего людей было около пятидесяти - кажется, Мицуки говорила, что их пятьдесят четыре. Тем не менее, с появлением Мины в ее жизни, Очако стала чаще вылезать из своего затворничества. Несколько раз она встречала Шото и Кацуки, - ребят, которые привели ее сюда. Обычно они обменивались кивками. Чаще она видела Эйджиро - похоже, этот парень ухлестывал за ее новой знакомой, а та и не была против. Они часто сидели за столом втроем. Очако была даже благодарна за то, что ребята не отвлекались друг от друга. Ей все еще было тяжело примириться с новой обстановкой. На этой неделе она вот уже второй раз выходит гулять за полночь. Как правило, в это время спит уже весь лагерь. Разве что ответственные часовые стоят на страже, вглядываясь в кромешную темноту. Что ж, тоже полезно. По крайней мере, если что-то случится - лагерь поднимут на ноги очень быстро. Вот и оно, неприглядное местечко, которое застолбила Очако: небольшое пространство на верху каменной стены с перилами. Обычно патруль забредает сюда пару раз за ночь - Урарака кивает, они смотрят с жалостью, но молча уходят. Не только у нее в новом мире появилась бессонница, так что этим явлением никого не удивить. Обычно Очако сидит в тишине ночи до победного - пока глаза не начнут слипаться. Вот тогда можно отправляться в постель и надеяться, что в этот раз кошмары не придут. Но сегодня ее блаженную тишину впервые побеспокоили. - Эй, кто у нас тут? - грубоватый голос раздался позади. Очако обернулась, готовая, как обычно, кивнуть, но застыла, заметив Бакуго. Они не общались с тех самых пор, как ее привели в убежище. Он, казалось, не без труда узнал ее. Похоже, сон затуманил его взгляд. - Это ж ты, мелочь? - Ты же знаешь мое имя, - устало выдохнула Очако. - Знаю, - просто кивнул он, присаживаясь на холодный бетон рядом. - Давно сидишь? - Давно, - бледные губы поджались. - Понятно. Они надолго замолчали. Очако все ждала, когда же парень встанет и уйдёт, но он по какой-то неведомой причине продолжал сидеть рядом. - Ты дежурный сегодня? - Да, тип того, - Очако скривила непонятливую мордашку. - Вырвали из постели. Одному парнишке стало плохо, пришлось подменить. Говорят, простудился, - Кацуки зевнул. Что ж, радостно, что хоть у кого-то нет проблем со сном. - Понятно. - Ты бы тоже на холодном полу не сидела, - отчитал Бакуго, заглянув в глаза, полные тоски. - Лекарств в лагере мало. Когда через пару дней Очако снова увидела Кацуки, - похоже, теперь пришла его очередь дежурить, - он молча кинул в нее пледом и ушел. Девушка же закуталась в тепло мягкой ткани и впервые за две недели здесь улыбнулась. Теперь свежий ночной воздух уже не казался таким колючим.

***

- Опять ты, - кивнул Кацуки. - Опять ты, - отзеркалила Урарака. Это стало чем-то вроде ритуала. Бакуго дежурил один-два раза в неделю. И каждый раз они здоровались так. В отличие от других патрульных парень порой подсаживался к ней и просто молчал рядом. Это… не раздражало. Очако привыкла быть одна, общество в лагере все еще было для нее непривычным. Все кричали, болтали, задавали миллион вопросов. Она привыкла молчать - за полгода она поболтала разве что с собакой, встретившейся однажды на ее пути. Очако была очарована щенком, но он был с ней недолго - прошел часть маршрута, а потом вернулся к дому своих хозяев. Тех, конечно, давно уже не было, но он все равно оставался и сторожил дом. Верный. Очако высоко оценила его преданность.

***

- Как ты? - спросил одной ночью Кацуки. Он сидел рядом с ней уже часа три… Впервые так долго. - Не чувствую… ничего. Черная дыра в груди, - неуверенно прошептала Очако. - Э-э, не… - зажато и беспокойно промычал парень. Красные глаза прищурились, судорожно замигали. - Я имел в виду - «Не холодно? Спина не болит?» Потому что лично у меня уже болит. Не знаю, как ты сидишь тут каждую ночь. - Нормально сижу, - жим плечами и медленное покачивание головой. Урарака посетовала на то, что загубила разговор в зачатке. - Если хочешь поговорить об этом, то я плохая компания. Лучше бы тебе обсудить это с Миной. Или на крайняк с маман. Правда, там могут возникнуть сложности, - доверительным тоном проговорил Кацуки, отвернувшись. Неловкость сковала их обоих. Затронута тема, которую никто не хотел поднимать. - Я не хочу говорить об этом. - Ладно. Тогда давай помолчим… Хотя знаешь, молчать мне надоело. Давай поговорим о том, о чем ты хочешь поговорить. - О чем я хочу поговорить? - Да. О чем вы там, девчонки, болтаете. Только без ванильных соплей. Не знаю. Какое мороженое тебе нравится? - Бакуго неопределенно махнул рукой. Тихая ночь. Они сидят в метре друг от друга. Очако закутана в плед по нос. Кацуки вообще вроде как на дежурстве. Прохладный ветер колышет блондинистые вихры, пока парень упорно игнорирует растерянный взгляд девушки. Ничего странного на первый взгляд. Но эта ночь определено разбавила палитру серых красок в памяти Очако. Снова вспомнилась ночная романтика. Чувство наслаждения моментом. Расслабление. Тихий смех хрипло разнесся над стеной-защитницей. Он всерьез спрашивает о том, какое мороженое она любит. Не о том, откуда она. Не о том, как она выбралась из Осаки и чем занималась все это время. Тяжело ли ей пришлось. Что случилось с родителями. Как она себя чувствует. Мороженое. - Шоколадное.

***

- Нам пора прекращать встречаться вот так, - бубнит Бакуго, усаживаясь на свое место. Как и всегда, примерно в метре от нее. Смотрит на макушки елей за разводным мостом. Локти опираются на нижнюю перекладину перил. - Если тебе не хочется разговаривать или приходить… - Мелкая, тормози, - торопливо шипит Кацуки, словно кто-то наступил ему на ногу. - Я не говорил, что не хочу. Мне нравятся разговоры. Но мне не нравится морозить жопу поздней ночью на холодном полу. На улице. Очако кивнула, но пока еще не поняла, к чему он ведет. - Пошли хоть чаю горячего бахнем, - поднимаясь на ноги, прокряхтел Кацуки. Отряхнулся, затем подал руку Очако. - Вообще, помню, как-то приносили какао из магазина. Может, получится что-нибудь сварганить… Если найдем, конечно. Очако, хихикнув, взялась за его теплую ладонь.

***

С каких пор встречи с Ураракой возымели смысл? Хороший вопрос. Кацуки и самому не сразу стало ясно, что за короткими вспышками внимания - неожиданными даже для него самого - кроется нечто большее. Первое время парень был уверен, что все дело в его личных ощущениях. Бакуго часто полагался на инстинкты и прислушивался к внутреннему голосу. Это помогало лучше ориентироваться не только в критических, но и в бытовых ситуациях. Избегать конфликтов, выбирать лучшее время для вопроса, чувствовать обстановку. С Ураракой так не получалось. Внутренний компас давал сбой. Обычно всех людей можно было почувствовать. Например, Эйджиро всегда был заводным, активным, веселым. Воздух рядом с ним практически вибрировал от эмоций. Шото был спокойнее. Как горный ручей - тихий, но уверенный. Плавный, размеренный, стремительный. Мина была любознательной. Порой это даже раздражало. Ее интерес к жизни каждого первое время сводил с ума всех в лагере. Позже удалось примириться с ее характером и найти на него управу. Дело привычки. Но среди всей этой устаканившейся суеты внезапно появилась Урарака, которая чувствовалось… никак. Абсолютное ничего. Пустота. Поначалу Бакуго думалось, что это нормально. Шок, который пережила девчонка мог свести ее с ума, но она держалась молодцом, - хотя это еще следовало проверить. Изначальным порывом парня было наблюдение. Сбор информации. Полезно знать, с кем или с чем имеешь дело. Быть готовым ко всему. Но, как ни странно, информации об Очако было мало. Критически мало для того, чтобы делать какие-либо выводы. К такому было сложно привыкнуть, потому что обычно всех можно было прочитать. Люди редко задумывались о том, чтобы скрывать свои души. А если и задумывались - затаиться получалось из рук вон плохо. Кацуки многое чувствовал. Он привык искать ответы на свои вопросы в поведении человека. Но тут был тупик. Девчонка почти не появлялась в местах основного скопления людей, ни с кем не общалась, а максимум коммуникации, который из нее удавалось выжать - приветственный кивок. Казалось, Бакуго добровольно ныряет в пропасть, чтобы добыть хоть кроху знаний о ней. Почему так сильно хотелось познать чужую душу? Еще один хороший вопрос, ответ на который еще предстоит найти.

***

Бакуго постучал в деревянную дверь, после чего вошел, не дожидаясь ответа. Какой бы строгой не была мать, Кацуки знал, что он всегда желанный гость в этом кабинете. - Занята? Перетереть надо. Мицуки сонно кивнула на стул. Кацуки всегда вставал раньше других - давно выработанная привычка. Зевки и утренняя вялость окружающих его уже не удивляли. - Новости из других лагерей есть? - задумчиво протянул Кацуки, не встречаясь глазами с матерью. - Никогда не поверю в то, что ты приперся ко мне в такую рань, чтобы узнать новости, - Мицуки встряхнула волосами и уставилась на сына исподлобья, словно видела его насквозь. Что ж, отчасти так и было - парень никогда не интересовался жизнью в других укреплениях. Хватало забот и тут. - Выкладывай. - Что слышно по новенькой? - Очако что ли? - У нас есть другие новенькие? - Кацуки закатил глаза и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Деланно безразличный. - Не хами, - раздалось возмущенное шипение, когда туфля под столом больно прилетела по кости парня. - Что ты хочешь знать? - Откуда она? Чего рассказывала? - Говорила мало и без подробностей. Точно знаю, что она из Осаки, - Мицуки тяжко вздохнула. - Ахренеть… - буркнул Бакуго. Осака была очень далеко. - Она полгода странствовала одна. Шла сюда. Сказала, мать передала ей примерные координаты. - Родаки?.. - Мицуки скорбно покачала головой. Кацуки цыкнул и поджал губы. - Повезло, ничего не скажешь. - Там что-то серьёзное. Она сказала только, что пришлось их оставить. - Скорее всего, выбора у нее не было, - Кацуки покачал головой, разглядывая носы своих ботинок. - Сомневаюсь, что это знание помогает ей проще принять смерть близких. - Твоя правда, - буркнул под нос парень и поднялся из-за стола. - Спасибо за инфу, ма. У двери Кацуки обернулся на голос матери. И действительно, зачем ему эта возня?.. - Хочу знать, к чему готовиться.

***

Созерцать темноту с мелкой было… спокойно. Оказалось, не такая уж она и дикая, какой показалась на первый взгляд. Сейчас так вообще - закрылась на семь засовов и никого не подпускает. Пусть даже и вылезает теперь из своей конуры. Идея растормошить ее пришла случайно. Просто хотелось… увидеть ее настоящую. Не безжизненную оболочку, не дикое, животное отупение. Ее эмоции. Хорошие, плохие - не важно. Почувствовать ее. Одержимость? - Нет. Спасение? - Однозначно, нет. Энергетический вампиризм? - Скорее нет, чем да. Желание достучаться до сути? - Определенно, да. Как оказалось, пробираться в чужую голову не так-то просто. Пришлось, как с луковицы, снимать слой за слоем. Очако словно бы не боролась вовсе. Быть может, хотела, чтобы нашелся кто-то, кто захочет заглянуть внутрь нее? Понять, как она мыслит, что чувствует. Ведь каждому человеку важно найти кого-то, кто… Кого-то. Людям нужны люди, кто бы что ни говорил. Это странно, но, добравшись до средоточия ее чувств и эмоций, Бакуго не захотелось просто вернуться на круги своя и сделать вид, будто все будет, как раньше. Ведь как раньше уже не будет. Никто не предупреждал, что, пройдя лабиринты к человеческому сердцу, сложно будет потом найти выход. А захочется ли его искать?.. Кацуки для себя ответил непривычно - не хочется. Ночи на двоих изменили многое.

***

- Я буду кофе, - буркнул Бакуго, стоя у плиты на кухне. Глаза адски жгло, но парень упорно держался. Короткие разговоры с этой девчонкой стали дороже сна. Дожил. - Тебе чай? - Да, спасибо, - Очако сидела на столешнице неподалеку. Кухня стала для ребят маленьким убежищем в убежище. Даже звучит странно, но тут было тепло и спокойно. А главное - тихо. Поначалу они едва перебрасывались несколькими фразами, прежде чем надолго замолчать, но с каждым разом атмосфера становилась все более уютной. Как ни странно, с Кацуки Очако расслабилась. Перестала напрягаться, держаться закрыто и обособленно. Не сразу, конечно. Была проведена масштабная работа, но по истечении времени до нее, наконец, дошло, что Кацуки не станет спрашивать лишнего, допытывать и напирать. Малейшие изменения в ее настроении быстро замечались, потому многих проблем удавалось избегать. Они словно чувствовали друг друга, общались телепатически, понимали язык тела. Кацуки замечал многое: как порой дрожали ее пальцы; как дыхание сбивалось прямо во время разговора; как она замирала, смотря в одну точку, словно ее накрывали неприятные воспоминания, - но молчал. Не торопил, не давил, не настаивал. Просто понимал, когда лучше остановиться. Таким образом их маленький кухонный мир обрел покой. Чаще всего они говорили о чем-то несерьезном. Кацуки рассказывал о том, какую машину мечтал купить, когда был маленьким, в какой институт стремился поступить, куда хотел съездить и как желал провести свою старость. Сказал, что будет тем самым дряхлым стариком, которого все раздражает - «надо же внукам нервишки помотать», - ухмылялся он. Очако в основном слушала, но, когда наступала ее очередь рассказывать, не скупилась на подробности. Просто говорила обо всем, что приходило в голову. Бессонные ночи, проведенные вместе, сблизили, установили доверие. Бакуго не из тех, кто будет болтать о тайнах или насмехаться. Он был внимательным к ее чувствам и с большим энтузиазмом отдавался их неожиданно развившемуся общению. Он просто был рядом, когда Очако нуждалась. Она никогда не говорила об этом, но по искорке, появлявшейся в ее глазах во время их встреч, все было ясно. Бакуго все чаще искал внимания Урараки, она отвечала взаимным интересом. Однажды он рассказал о том, как они с матерью пришли в лагерь - это случилось почти сразу после постройки укрепления, потому что они жили в городке неподалеку. «Прикатили на старом батином Форде», - гордо улыбался парень. Не удивительно, что именно он был за рулем. Ох и прокатились они тогда - сколько шизиков полегло под тяжелыми колесами джипа. О том, что случилось с «батей», и почему он не был здесь с ними, Кацуки умолчал, но Очако не спрашивала. Чувствовала обстановку очень тонко. И его самого, кажись, тоже чувствовала. Это удивляло, но… устраивало. Даже радовало в какой-то степени, грело. В ответ Очако, сжимая руки вокруг кружки с горячим чаем и опуская тоскливые глаза, впервые поведала о сокровенном: о том, как выбиралась из холодной реки, в которую упала с родителями. - Порой мне думается, что это все один большой кошмар - самая страшная галлюцинация перед смертью. И что я, на самом деле, все еще в машине. И вот-вот захлебнусь, - соленая капля скатилась по круглой щеке, - девчонка, наконец, стала нормально питаться, - и разбавила чай. Кацуки действительно не умел поддерживать, и теперь Очако могла бы в этом убедиться. Порой он был непозволительно грубым, но в тот момент, кажется, проявил весь имеющийся такт. - Пора выплывать, Урарака, - шепнул он, сжимая в поддержке ее плечо. - Но что, если я сама уже не могу?.. - хрипло спросила она. - Тогда пришло время попросить помощи. В ту ночь Кацуки впервые за долгое время почувствовал в своих объятиях тепло другого человека. Не было истерик, рыданий или криков о несправедливости. Только горькие слезы, тихо падающие на его черную толстовку. Кацуки гладил Очако по голове, пока она не утихла и не заснула, измученная воспоминаниями. В ту ночь морщинка меж бровей парня стала глубже. Он отнес Урараку в ее спальню, недолго охранял ее мирный сон, а после ушел, тихо прикрыв за собой дверь.