1.

Раз. Два. Три. Юа досчитывает всего до трёх и выдыхает весь запас воздуха. — Вы меня слушаете, Юа-Сан? Раздражение тлеет где-то внутри. Она открывает глаза. Хочет заученно улыбнуться, как подобает ямато-надэсико , но мышцы лица сводит судорогой — вместо улыбки получается звериный оскал. — Я вас внимательно слушаю, Кохаку-сама. Женщина неодобрительно качает головой. — Повторяю ещё раз: во время приёма вы должны вести себя наилучшим образом. Не смотрите никому из клана прямо в глаза, — следующие слова Кахаку озвучиваются с заметным нажимом. — Будьте тихой, скромной и незаметной. Говорите только, когда вас спросят. Нервный смешок застревает в горле. Юа бы им поперхнуться и подавиться. Желательно до летального. Но вместо этого она просто кивает. — Конечно, Кохаку-сама. Она же не больше, чем кукла невесты для продажи клану Годжо. Марионетка семьи. Ощущение себя человеком со своими собственными чувствами и эмоциями у таких, как Юа, вырезается ещё в детстве, как лишние сучки на сосне для бонсай. — Вы должны понравиться Сатору Годжо и всему клану, поэтому улыбайтесь, а не скальтесь, — продолжает надзирательница. — Но не слишком вызывающе. Во всём важен баланс. Найти бы ей этот баланс, стоя на каблуках, которые жмут так, что сводит стопы, и только потом покушаться на проклятую мимику. — Я поняла, Кохаку-сама... Голос прислуги со стороны дверей звучит слишком резко. Как металл по стеклу. — Кохаку-сама! Они приехали! Остатки какого-либо раздражения внутри Юа покрываются коркой инея и промораживают органы. — Что, уже? — озвучивает её немой вопрос женщина. Но ни испуга, ни растерянности в глазах у неё нет. Не то, что у Юа. — Приводите себя в порядок, Юа-Сан. После сразу же выходите к гостям. Шаги разрывают безмолвие, сжатое до предела в голове. Вот и всё. Скоро золотая клетка сменится другой. Старые надзиратели уступят место новым. И статус «послушной дочери» плавно перетечёт в статус «послушной жены». Этот проклятый конвейер никогда не остановится. Перемелет её, кости переломает — вдоль и поперёк. Юа знает. Ветер врывается в окно, запутываясь в её тёмных волосах и скользит по коже — прохладный, невесомый. В нём — запах настоящей свободы. Юа втягивает его всей грудью, жадно, словно пытаясь удержать этот миг в себе. Иронично. Но перед смертью ведь всё равно не надышишься? Золотистые отблески на поверхности озера притягивают к себе взгляд. Прогулочные фунэ медленно покачиваются у причала. Их сезон уже прошёл, но Юа всё равно продолжает прогуливаться там каждый день. Есть ли в поместье клана Годжо подобные места? Боги, а ведь она даже не видела самого Сатору Годжо. Голубые глаза и светлые волосы — единственные характеристики, о которых ей удосужились рассказать. — Ты должна идти, — въедается в черепную коробку. До боли. До рези. И Юа снова считает до трёх. Раз. Два. Три. Она делает первый шаг в пропасть, с удивлением отмечая, что он был сделан вовсе не в сторону двери. Такой лёгкий. И такой… Правильный? — Не смей, — тут же предупреждающе рычит на подкорке. Но Юа не слушает. Оконная рама перед ней деревянная и большая. Ещё один шаг умножает уверенность в собственных действиях. Ведь сейчас почти вся прислуга находится внутри дома. Ведь клан Годжо и её семья явно будут заняты компанией друг друга ещё несколько минут. Ведь она не может не попытаться. Неудобные туфли остаются на паркете, когда Юа пересекает линию дозволенного и её подошва ног касается холодной земли. Каждый шаг сейчас — это предательство. Каждый вздох — мятеж. Но бешеный стук сердца заглушает мысли. Ей надо бежать. Боги, ей надо как можно скорее бежать. Юа срывается к лодкам. Другой остров — другая жизнь. Затеряться в толпе, вдохнуть полной грудью этот ветер свободы. Потом — аэропорт. Сколько стоит билет? Звенящие драгоценности на ней внезапно становятся шансом на спасение, а не кандалами. Улететь — главное. Остальное... Остальное подождёт. Нечто звериное продолжает рычать в голове, требуя немедленного возвращения. Но точка невозврата наступает ровно в тот момент, как её руки впиваются в шершавую поверхность фунэ, чтобы перебраться внутрь. Юа больше не позволит клану вить из себя верёвки. Не без сопротивления. Не без оскала. Она держится за эту решимость на потревоженном, раскачивающемся судне, как за спасательный круг. Глаза бегло скользят в поисках вёсел, но находят нечто совершенно иное. — Мы собираемся куда-то плыть? На противоположной скамье полулёжа раскинулся парень. Капюшон натянут на голову, тёмные очки скрывают глаза, но по расслабленной позе ясно — он тут не прячется. Скорее, отдыхает? Юа застывает. Кто он вообще? Охранник? Нет, он слишком... молодой и беспечный. Моряк? Но его одежда — обычная толстовка и джинсы, не похожа на униформу работника причала. Она не знает, что сказать. В голове мелькает мысль — выпрыгнуть, найти другую лодку — но времени нет. Требуется несколько мгновений, чтобы выстроить новый план. — Мне всё равно, кто ты и как тут оказался, но помоги добраться до ближайшего острова. Быстро и без лишних расспросов, а я за это заплачу, — Юа вскидывает тонкое запястье, демонстрируя золотой браслет — реликвию семьи, подаренную в этот чёртов день. — Здесь твоя годовая зарплата. В конце концов, её с детства учили, что в этом мире за деньги можно купить чересчур многое. И чересчур многих. Но этот парень даже не сдвигается с места. Напротив, нагло рассматривает всё, кроме браслета. Юа может поклясться в этом, несмотря на тёмные линзы его очков. — Неужели воровка? — звучит от него фальшиво-задумчиво. — Не думал, что клан Отомо будет настолько невнимателен. Юа давиться сразу двумя порциями оскорблений. — Блестящая дедукция, — её губы кривятся. — Как жаль, что всё мимо. Она мысленно маркирует этого странного незнакомца штампом: «Брак». Маленькая вероятность помощи и большая — вреда. — Исчезни. Сейчас же. Буквы рассыпаются под шагами босых ног, когда Юа всё же находит взглядом вёсла. Стоит ускориться. Она и так потратила слишком много ценного времени на пустоту. — Пожалуй, задержусь. Всего пару слов от этой самой пустоты заставляют запнуться. Насколько громко человек обычно падает за борт? — Ты здесь не нужен. — А я и не спрашивал, нужен ли. Раз. Два. Три... На сей раз ей требуется больше времени, чтобы восстановить равновесие — и в прямом, и в переносном смысле. Судно покачивает. Парень встаёт, легко преодолевая расстояние между ними и выхватывает вёсла прежде, чем она успевает среагировать. Теперь, находясь так близко, он оказывается значительно выше, чем предполагалось. А ухмылка — значительно коварнее. Как у настоящего лиса. — Просто моя рыцарская натура не позволяет оставить даму в беде, — бросает он ей перед тем, как отойти к носу фунэ. *** Юа чувствует, что это всё не к добру. Юа пытается вспомнить хоть одну сутру в момент, когда лодка отходит от причала. Потому что в её жизни Колесо Фортуны давно превратилось в кривой, скрипучий аттракцион. В один момент — ты цел, с улыбкой сходишь с платформы. Но чаще — хруст костей и вывихнутые суставы судьбы. Она уже потеряла счёт синякам, оставленным этим ненадежным механизмом. — Так почему госпожа Отомо так стремительно бежит из родового поместья? — интересуется парень, гребя с раздражающей неспешностью. Сердце у Юа, по ощущению, останавливается прямо в тот же миг. Пульса точно нет. — Настолько сильно не хочешь замуж? Воздух, кажется, испаряется из лёгких. Неужели про их смотрины с кланом Годжо знает каждый встречный? — С чего ты решил, что я… — Единственная дочь клана Отомо? — перебивает парень. — Если ты не воровка, и, судя по ценным безделушкам, не служанка, остаётся только один более-менее логичный вариант. Его спокойствие обжигает, как лёд по голой коже. Будто он говорит не о потенциальном шантаже, а обсуждает сегодняшнюю безоблачную погоду. Ногтевая пластина посильнее входит в ладонь, чтобы сдержать выворачивающую внутренности панику. Никакой демонстрации слабости. Никаких эмоций. — Это не твоё дело, — выдавливает из себя Юа, надеясь, что звучит сурово. — Я просто любопытствую, — он улыбается, и это почему-то гораздо страшнее угроз. — Кстати, твой жених, говорят, красив, как луна в полнолуние. Жаль отказываться от такого зрелища. — Любой «дар», навязанный старейшинами — не дар, а удавка, — слова вырываются прежде, чем она успевает их обдумать. Тишина. Сердце бьётся, как тайко в ночи. Но почему он не торопится шантажировать? Что ему нужно? Изнутри грызет спросить, кто он такой и откуда взялся. Хотя бы узнать имя. Обменять свою откровенность на его. Но Юа оставляет глупые вопросы прожигать нёбо. Вместо этого переводит взгляд на приближающийся берег — иллюзорную черту между «было» и «будет». Пятьдесят на пятьдесят. Свобода или погибель. — Я больше не хочу быть марионеткой своей семьи, — говорит внезапно, когда что-то тянет под грудью, распутывая клубок контроля многолетней выдержки. — Назови цену за молчание. Любую. Пальцы непроизвольно сжимают складки кимоно, когда она вглядывается в его тёмные очки. Остаётся только догадываться о том, что именно выражают глаза напротив. Насмешку? Равнодушие? Непонимание? — Думаешь, что сможешь сбежать от них? — его голос теряет всю прежнюю беспечность, становясь острым и проницательным, будто танто , вскрывающий её сомнения. Юа закусывает нижнюю губу. В горле стоит ком, но она заставляет себя ответить: — Я должна попробовать. Даже если это будет стоить мне жизни. Разница лишь в том, утонет ли она сегодня в этом озере — или через год её задушит удавка семейных ожиданий. Тишина между ними становится почти физически ощутимой — густой, тяжёлой, наполненной неозвученными вопросами и сомнениями. Она чувствует, как капли пота скользят по спине под кимоно. Раз. Два. Три. Щелчок его языка раздаётся неожиданно громко, словно удар в гонг. — Трагедии — не в моём вкусе, — говорит он наконец, и в его голосе появляется странная нота, которую она не может распознать. — Помогу. Но чудес не обещаю. Помощь? От него? Мозг лихорадочно ищет подвох. — Нет, мне нужно только, чтобы ты... Но механизм оказывается уже запущен. Шестерёнки щёлкают, пружины напрягаются. Она окаменело наблюдает, как он откладывает вёсла и поднимается. — Считай до трёх, — шипит внутренний зверь после затишья. Его движение слишком резкое. Фунэ качает, но Юа даже не успевает схватиться за борт — внимание приковывается к лицу, которое теперь явственно направлено куда-то за её спину. Всё вокруг замедляет свой ход. Парень поднимает руку — слишком плавно, слишком театрально — и машет. Губы шевелятся, но звук не доходит, будто кто-то разорвал васи реальности. Юа поворачивает голову, чувствуя, как страх медленно вспарывает тело. Она не считает до трёх. Потому что настоящий животный ужас заполняет оболочку. Юа не отслеживает, с какой резкостью отстраняется к верхней части фунэ. Как можно дальше. Как можно дальше от силуэтов на том конце берега. Две мысли перекатываются в голове раскалённым железом. Они всё знают. И он с ними заодно. — Представь, как долго и мучительно их руки будут тебя топить, — Юа не пытается отследить, чей это голос. Может, зверя в голове. Может, парня. — Просто представь… Парень тянет к ней руку, как к напуганной лани. Но он не зря ей показался лисом. Юа отшатывается. Слишком поздно понимает, что оступилась несколько раз. Правда, теперь критично. Мир смазывается грязным пятном. Холодная вода обжигает кожу. Органы сплющиваются, а немой крик пузырьками выталкивается на поверхность. Она барахтается в собственных конечностях и подступающей агонии. Она не умеет плавать. Лёгкие сжимаются в комок, как намокший бумажный фонарик. Юа почти закрывает глаза, но перед этим улавливает перед собой размытый силуэт. — Тэнси... ангел? — наивно предполагает помутнённое сознание. Она всегда смеялась над бабушкиными сказками о духах воды, но сейчас этот призрачный образ становится реальнее собственного тела. Ей бы рассмотреть его, но веки становятся тяжёлыми, словно наполненные свинцом. Боль кажется по-настоящему невыносимой. Ещё немного. Надо потерпеть. Но реальность ломается. Юа слышит этот хруст, когда вода вокруг резко исчезает. Она падает вперёд, но прежде чем лицо врезается в землю, чьи-то сильные руки ловят её. Очередная судорога скручивает всё тело. Кажется, что вода выходит из неё вместе со всеми внутренностями. Звон в ушах перекрывает творящуюся какофонию шумов. Юа жадно глотает воздух, ощущая, как неистово горит горло. — Объясните, что случилось! Кажется, это голос Кохаку-сама. Но она не находит в себе силы даже поднять глаза. — Просто катались на лодке. Ничего особенного. Второй голос. Голос того парня. Он звучит совсем рядом. — Ничего особенного?! — Кохаку почти кричит. Юа на манер поломанной куклы заваливается в бок, но чьи-то руки снова не дают ей упасть. Она только сейчас фокусируется на этой незначительной детали. Взгляд всё же приходится поднять, чтобы пересечься с чужой бездной глаз. И в них становится действительно страшно утонуть. — Господин Сатору, позвольте, — глухо доносится чей-то голос сквозь туман сознания. Но Юа застывает, видя только его — того самого Сатору Годжо, чей образ старейшины описывали так скупо: «голубые глаза, светлые волосы, достойная партия». В ушах звенит. Колесо Фортуны с грохотом разваливается на части. — Не думал, что ты так легко размениваешься своей жизнью, — он говорит тихо. В эксклюзивной слышимости для них двоих. Ошибка. Всё это — ошибка. Она не должна была его встретить, а он не должен был её спасти. — Юа-Сан, пойдёмте. Вас надо привести в порядок. Но она не даёт себя увести, хватая Сатору за рукав. Её пальцы впиваются в ткань с такой силой, что костяшки белеют. — Ты совершил роковую ошибку, прыгнув за мной, Сатору Годжо. Теперь мы оба обречены.