Часть 1

Трахаться с ней — почти тоже самое что драться. В ее золотых глазах плещется презрение и ненависть, такие же крепкие как алкоголь в здешних барах. Может даже покрепче. Если не держать ее крепко, заламывая руки и прижимая к кровати — он всегда заканчивает с вывихнутой рукой в лучшем случае. И, Люцифер упаси, дать ей дотянуться своими белыми зубками до его шеи. Он может поклясться, что только везение не дает ей перегрызть яремную вену и оставить его истекать вонючей кровью здесь, в обшарпанной, зассаной комнате которая служит ему домом в Аду. Но, все это не важно. Потому что, эй, это того стоит! Трахать ангела на пролежанном матрасе, едва прикрытом серой тряпкой, с пружинами норовящими впиться в кожу — самое близкое к раю в этом месте. Никто здесь не пахнет так сладко, никто не светиться изнутри, никто не стонет так искренне. Уж он-то знает. Уж ему-то есть с чем сравнить. — Сейчас, сучка. Не дергайся. — Торопливо расстегивая пояс, ему приходится одной рукой удерживать ее на кровати, навалившись всем телом и прижав колено к ее пояснице. Трясущиеся от возбуждения пальцы плохо справляются с молнией на ширинке и один только вид белой, в мелких шрамах, спины с аккуратными крыльями которые сейчас бьют ему по лицу, как обычно почти заставляет его кончить прямо здесь и сейчас. Пиздец, позор. Это даже не сиськи, да и он давно не девственник. Интересно, сюда, в Ад, вообще попадают девственники? На секунду, когда его пальцы с длинными когтями проходятся ему между сведенных лопаток, она замирает. И всхлипывает. Совершенно по-детски. Ему хватает этой секунды, чтобы дернуть молнию вниз, и податься вперед. Шлюхе это нравится — он знает точно. Иначе она бы не приходила к нему снова и снова. И уж он постарается дать ей причину возвращаться. Единственное, что ей от него может быть нужно — секс. Именно такой грязный, грубый, на грани насилия. Наверняка у них на Небесах такого не бывает. — Сууука, — шипит на выдохе, сам задыхаясь от жара и накрывшей волны удовольствия. У его ангела глаза становятся совершенно безумными, закатываются пряча золото за веками. Каждый раз — как первый. Миниатюрное тело под ним сразу покрывается капельками пота. Кажется, он слишком большой для нее. Всасывая воздух сквозь сжатые зубы, он проталкивает член глубже. Не ждет, когда она расслабится или привыкнет. Каждый сучий раз — как будто последний. И он ощущает не свой, чужой будто, страх упустить ее, а значит даже если бы он захотел не смог бы трахать ее по-другому. Поэтому снова в воздухе пахнет медовой кровью. Поэтому снова он вдалбливает ее в матрас остервенело, уворачиваясь от ее зубов и заламывая ей руки до скрипа костей. И тает, плавится внутри нее, от ее криков, от ее поплывшего взгляда, от запаха. И почти плевать, что сжимаясь на нем, под ним, она зажмуривается и каждый раз произносит чьей-то чужое имя. Почти — потому что за это он впивается клыками ей в плечо. То, что не кончается металлическим протезом. Рычит, от смеси наслаждения и яростного желания убить (ее или этого Адама, кем бы еблан не был). Прокусывая до мяса, оставляя новый шрам. Уже четвертый на ее теле. В этот раз к концу ночи у него сломано пара ребер, шатается клык и медовая кровь пропитала последнюю наволочку. Он засыпает прямо на ней. Вымотанный, довольный. И знает, что когда откроет глаза — ее здесь уже не будет. Перед тем как отключиться, от этой мысли он чувствует соленый привкус на губах. Ему снятся белые перья, голубое небо и чужая жизнь. В той жизни у него было все, кроме смятых грязных простыней и протяжных стонов Лют. Та жизнь кажется ему довольно хуевой.