Славянская сказка.

— Марьяна, Марьянка, — зовёт подружка, водружая ей на голову венок, — почему ты грустишь? Посмотри, какая хорошая ночь! Нам свобода дана, целая ночь — наша, можно гулять до утра! Смеющаяся девушка тянет за руку, старается приблизить к другим — к девицам и молодцам, ближе к костру. Бледная, худая, не похожая на других, сирота Марьяна выдёргивает ладонь, уклоняется, отходит ближе к лесу, стоит у деревьев — там, где не достанет её огонёк света, где не видно её печальных глаз, где нет досужих людей. Все знали, что прошлой осенью погиб жених Марьяны на болотах. Весной свадьбу хотели играть, а вон как обернулось… Да только шептались местные кумушки, что не очень жаловал свою невесту сын местного купца. Марьяна, хоть и сирота, да работящая, из бедных, но и в доме у неё порядок, и сама всегда опрятна; не красавица, но ведь и страшной не назовёшь. Купец тогда решил, что будет она хорошей женой его второму сыну — Гордею. А тот, хоть и согласился, что лучшей девки не сыскать, коли бесприданница, да без крови родной поблизости, посему благодарна будет, что её соблаговолила такая семья приметить, — но всё же рад не был. Сам-то видный, да ладный, одет хорошо — золото у родителей водится. Вниманием девичьим избалован, да и молодцы бражничать с ним любят. Гордей домашними наливками всех поил, а уж если отец его из города медовуху привозил — так и пропадал по нескольку дней с девицами да парнями, что нравом неукротимы и до гуляний охочи. А Марьяне ни разу подарок не прикупил, даже после сговора. Но та не пожаловалась ни разу ни кому, хотя дурой и не была, понимала, что берут её не как жену, скорее, как служанку в дом купцовый. Думали, что смирилась, долю свою принимает спокойно. А той осенью, едва урожай убрали, Гордей снова на несколько дней бражничать ушёл, не слушая увещевания родителей, что не стоит по лесу шататься, чтоб в деревне гулял. Девушки да парни, что с ним были, все к утру домой вернулись. А Гордей сгинул. Невесте, так женой и не ставшей, соболезновали, но больше злословили: мол, не вышло стать хозяйкой в богатом доме у нищей замаршки. Чужое горе — злому языку за радость. Стоит Марьяна в тени, не идёт на свет. Вот уж лето красное пришло, все молодые на Ночных кострах веселятся, женихи невест подбирают, девушки парней приглядывают, хорошо! А её как будто и не беспокоит ни то, что незамужницей останется, ни то, что тётка её, неродная, из избы выгнать грозится. Отвернулась сирота от людей, да и шагнула в лес. — Куда ты, Марьяна? — зовёт одна из девиц — та, что венок ей на голову надела — и бежит за ней. — К Дальней Топи пойду, — ровно отвечает девушка, спокойно вышагивая среди лесной тьмы. — К Дальней Топи?! — ужасается та, но не отстаёт, продолжает бежать следом. — Зачем же тебе туда? Хозяин ведь не спит! — Не спит, — кивает Марьяна, останавливается на миг, глядит на звёздное небо, и вдруг улыбается — странно, с тайной жаждой в очах. — Его ночь. Его пора, — идёт ещё решительнее, хотя вроде и не торопится. Подружка за ней с трудом поспевает. Оглянулась — ни костра, ни поляны не видать, да и звуков никаких не долетает. Как же они успели зайти в самую чащу леса? — Не ходи к нему, — просит девица — Агафьей, кажется, кличут, — он же только зимой людей не трогает. — А что же ты бежишь за мной? Или тебе тоже взглянуть на него охота? — Страсть! — глупо шепчет подружка и даже хихикает. — Страсть, как охота! Говорят же старухи, что красив он, как летний рассвет… Марьяна знала, что говорят в деревне. И про себя, и про Хозяина Дальней Топи. Про неё, что чужая, без роду и племени, приживалка, невесть откуда появившаяся три весны как. Неохотно приютила её старая тётка Лепава, куском хлеба попрекала, да только и её годы уже не те, нужны были в хозяйстве проворные молодые руки. Марьяна не перечила, трудилась, все упрёки молча снося; потому, видно и решил купец, что примет она и стерпит всё от того, кто мужем её называться будет… Не пришлось терпеть. Болот в этой местности было два: Ближняя Топь и Дальняя Топь. На Ближней люди клюкву собирали по осени, ходить не боялись, даже дети не блуждали и топкие места обходили. На Дальнюю и взрослые не совались, разве что зимой изредка кто мог забрести. Но зимой Хозяин спал. Никто не знал ни имени его, ни откуда он, ни как давно живёт в этих местах. Говорят, что утонул он человеком, а вышел из топи уже нелюдем. И сколько б лет ему не было, до сих пор красавцем оставался, да таким, что первые парни на деревне от зависти полопаются. Вот и находились пытливые умом девицы, что увидеть лик его хотели. Забредали на Дальнюю Топь, ежели вовремя никто не останавливал и не возвращал назад, и не видел их больше никто. Вот и Агафья, видно, из таковых будет! — А зачем тебе его видеть? — наклоняет голову вбок Марьяна и приглядывается к попутчице. — Или мало тебе деревенских дурней, что падки на тело твоё дородное? — Но он-то, говорят, краше каждого из них будет, — Агафья совсем не замечает тонкого хлада, объявшего лес, и запаха тлена. И то, какими мёртвыми вдруг становятся глаза Марьяны. — Скажи, а зачем ты пошла со мной сегодня? — слышится её нежный тихий голос. — Я ведь правду тебе сказала, я к нему пришла. Он меня ждёт… Мой господин! — внезапно голос становится сильнее, громче. — Здесь твоя желанная, по своей воле пришедшая! Прими же в дар, — Марьяна резко шагает вперёд. Быстро замахивается серебряным ножом, пронзая грудь глупой девицы, решившей смеяться над ней и гулять с её женихом. Зелёный туман взвивается вверх, и запах тлена смешивается с запахом крови. Марьяна слышит его шаги, хотя и не должна. Ей легко, хорошо, она снова счастлива! Через мгновение перед ней предстаёт Хозяин, пригож так, что сердце заходится — куда там деревенским парням, да ему и княжичи завидовать будут! Он встретил её той осенью, когда тёплые дни ещё стояли, а она клюкву на его топи собирала. Не побоялась страшных сказок от старух, сама пришла. Он по взгляду понял — его суть. Пусть человеческая, но, как и он, уставшая, отчуждённая, без жалости и без привязанностей к людскому миру. Смотрела спокойно, смерти не боялась, взор ясный, не замутнённый его нездешней красой. — Хочешь быть моей? — не лукавя, спросил. — Хочу, — не стала таиться и девушка. — Если от сего листопадника до следующего будет кровь на моей земле — горячая, человеческая, из живого тела — тогда у нас с тобой и сладится. На безлунье требует моя Топь крови; ежели безлунье да праздник людской в одну пору придутся — Топь долго будет сытой. Хоть врагов, хоть друзей приводи, но только молодых, юных тоже не надо. В старых нет жизни, а в детях — силы. Через седьмицу привела она своего жениха на Дальнюю Топь. А через весну стали поговаривать жители деревень, что появилась на Дальней Топи Хозяйка — жена Хозяина, ещё злее и коварнее, чем сам он. Под стать ему, красивая да ревнивая, нет пути-ходу на Топь девице молодой. Изопьёт Хозяйка жизнь твою, не помилует, окропит свои владения кровью твоей, Хозяин затянет в болота тело и не найдут тебя, молодую да глупую… Не ходи на Топь!