.

Кожа Харроу вся покрылась мурашками. Не от стыда, хотя находиться обнажённой перед всем Дребуром было непривычно, даже противоестественно. Даже отказаться от ритуальных рисунков на лице в своё время потребовало от девушки недюжинных внутренних усилий. Но она была нарушенной клятвой, сломанной деталью, грозившей застопорить весь механизм Девятого дома. Она не имела прав на его обычаи, и её стыд не мог быть более глубоким. Просто в подземельях Дребура царил холод, от которого сводило пальцы ног, а волоски на спине вставали дыбом. Крукс стянул её запястья грубой верёвкой так крепко, что ладони немедленно начали неметь. Харроу казалось, что она заметила отблеск сочувствия в его глубоко запавших глазах, но это значило только, что старик будет выполнять свой долг с удвоенным рвением, чтоб никто не мог обвинить его в фаворитизме или мягкотелости. Другой конец верёвки он перекинул через поднятую к груди руку Самаэля Новенари из дребурской стали, которую трудно было разглядеть в тусклом освещении. Всего сутки назад Харроу с трудом забралась на массивную статую основательницы Дома и её Рыцаря, чтобы забрать подлинное оружие Самаэля – потому что она нуждалась в оружии, чтоб самой стать подлинным Рыцарем своего дома и хотя бы отчасти оправдать своё существование. Выплатить хоть малую лепту из неподъёмного долга, возложенного на Харрохак Преподобными Отцом и Матерью до её рождения. Теперь настал черёд оплаты по этому новому долгу. Все присутствующие сохраняли молчание, будто бесчисленные кости в оссуариях и криптах Дребура. Все знали, в чём преступление девушки – в первую очередь в том, что она появилась на свет не одарённой – и никому не нужно было объяснять, что её ждёт. Харроу и не думала просить о снисхождении, как не просила о нём прежде. Её глубоко посаженные чёрные глаза смотрела прямо перед собой, в такой же чёрный металл памятника, ограбленного во имя долга перед людьми, в честь которых он возведён. Кнут просвистел в воздухе и пересёк мускулистую спину девушки. На смуглой от природы, но высветленной жизнью на бессолнечной Девятой коже на мгновение появилась белая как кость полоса, которая быстро стала наливаться пунцовым. Харроу только резко выдохнула. Ежедневные изнурительные тренировки, бесконечные падения, удары, растянутые связки и непроходящие синяки приучили её терпеть боль. Кроме того, Преподобный Отец, похоже, сдерживался. Неужели он настолько неравнодушен к судьбе девчонки, укравшей у Девятого Дома будущее?.. Только потому, что в ней течёт его кровь, о которой глава Дома отказывался даже упоминать? Второй удар продемонстрировал, что ни о какой отцовской нежности не было и речи. С резким треском кнут крестообразно пересёк первый рубец, и Харроу не вздрогнула только из-за того, как крепко была привязана, стоя почти на цыпочках. Там, где следы от ударов пересекались, кожа лопнула, и девушка чувствовала, как горячая струйка крови стекает по заледеневшей спине. Ещё один удар выбил из неё воздух, на сей раз оставив пылающий след ещё и на мускулистом плече. И ещё один. И ещё… Вскоре каждый взмах кнута оставлял на спине Харроу новую кровавую полосу и поднимал в холодный, затхлый воздух Дребура алые брызги. Тишину подземелья нарушали только мерный свист и звуки ударов. Девушка сжала челюсти до боли, наверное, кроша зубы, но не чувствуя этого. Сейчас она не чувствовала ничего, кроме глубоких борозд на спине, пульсации, доходившей сквозь рёбра до внутренностей, влажных свисающих полос касаний наполовину содранной кожи. Харроу Нова не позволит никому увидеть свою слабость, не издаст ни крика боли. Она платила по счетам, платила без колебаний и с процентами. Даже если Преподобный Отец ссадит всё мясо с её спины и оставит позвоночник таким же белым, как бесчисленные подсвечники из хребтов прежних монахов в Церкви, это не искупит смерти двухсот детей Девятого Дома. Спина, плечи, ягодицы и бока Харроу были исполосованы вдоль и поперёк. Совершенно закоченевшие от холода пальцы ног девушки скользили в луже её собственной крови. Теперь она уже не стояла, а висела на онемевших руках, в которые глубоко врезалась грубая верёвка. Харроу чувствовала гостеприимные, успокаивающие объятия смерти, но отказывалась принять их. Она не умрёт, не став Первым Рыцарем Девятого Дома. Она удержится в этом мире, несмотря ни на что, как бы она ни ненавидела его и себя. — Преподобный Отец, прошу, хватит. Этот голос Харроу ненавидела ещё сильнее. Преподобная дочь сделала шаг вперёд, и её приёмный отец опустил блестящий от крови кнут. Харроу была слишком обессилена, чтобы даже пытаться повернуть голову, но в её мозгу образ нарисовался с омерзительной чёткостью. Высокая наследница Девятого Дома, с жёстким рыжим ёжиком волос, просвечивающим даже сквозь густой грим Умирающего Анахорета, с опущенными долу янтарными глазами под тёмной вуалью. Всегда самодовольная, всегда надменная, приёмыш из ниоткуда. — С неё хватит, Преподобный Отец. Мы не можем сокращать население Девятого Дома ещё сильнее. Святая Анастасия не хотела бы этого, несмотря на святотатство. Каждое слово ударяло, как кнут. Исполосованная кровоточащая спина Харроу занемела, но её сердце корчилось от боли, гнева и унижения. От снисходительного милосердия Преподобной Дочери Гидеон. Харроу Нова не нуждается в её снисхождении. Увы, протестовать не получалось. После порки Харроу едва дышала, крепко сжатые челюсти свело судорогой. Крукс разрезал впившуюся в запястья верёвку, и ладони девушки пронзило резкой болью, когда застоявшаяся кровь вновь начала течь. Он поднял на руки обнажённую, окровавленную, полубессознательную Харроу и понёс прочь. «Я думаю, она заслужила оставить себе цепь святого Самаэля, Преподобный Отец», — последнее, что услышала Харроу, прежде чем провалиться в беспамятство от потери крови. О, как она ненавидела Преподобную Дочь.