1. Пестель

Пестель одним махом сбросил с себя мундир прямо в сердце костра. Огонь медленно начал поедать грубую ткань, постепенно оскверняя его. Затем мужчина почти сорвал с себя ордена, бросив их туда же. Его карие глаза первые мгновения неотрывно следили за тем, как горячие языки обугливают когда-то дорогие и любимые вещи. Однако, затем Павел Иванович резко развернулся и отошел от костра. Муравьев-Апостол вопросительно смотрел на широкую, сгорбленную спину Пестеля. Ему было непонятно: их кровь лилась за эти награды, мундиры они заслужили своими незажившими ранами, потерями и болью, а теперь у них хотят забрать это. Как можно так легко расстаться с этим? Отречься от всего того, чем гордился, чем дорожил. Сам Сергей сжимал в руках свой мундир, эполеты, ордена, но увидев грозный взгляд карающих, бросил ценности в огонь. Тем временем кандалы Пестеля громко звенели. Он не хотел оборачиваться, чувствуя почти физическую боль от того, что горит его вторая кожа- его мундир. Вся жизнь, вся деятельность, вся гордость- и где всё? Умирает в едком пламени смерти. Отец попытался спасти всё это , но ничего не вышло. Он зря приезжал , зря унижался , умоляя о снисхождении для сына, ведь всё было ясно с первого дня ареста! Пестеля, с его-то взглядами, деятельностью однозначно повесят. -Вы признаетесь, что сие писали Вы?- звучит в гробовой тишине холодный голос императора, а позади слышится грозное дыхание жандарма. -Признаюсь,- спокойно отвечает Павел, видя перед собой найденную рукопись «Русской правды». Теперь отпираться бессмысленно: попытка революции претерпела поражения, а этот злобный аполлон ,сидящий перед ним, явно не намерен править свободой и любовью. Когда Пестель давал ответы, не устраивающие Николая, то к нему могли применить физическую силу. Однажды он получил рукоятью сабли от самого императора по голове. -Как вы могли?! Вы хуже якобинца! За подобное у нас четвертуют, поэтому будьте покойны, что с Вами поступят соответствующе,- Николай встал из-за стола, обошел заключенного , встав у него за спиной. Лучики света пробирались сквозь широкое окно, падая на стол и бумаги. Было славное утро. Голубые стены , возможно, смогли бы напомнить о прекрасном небе, которого Пестель был лишен уже несколько месяцев. Он был скован кандалами и грозными обьятиями Петропавловской крепости, болезнью, мучавшей его уже продолжительное время. Причем болячка эта как раз дала о себе знать перед кончиной императора Александра: сперва еле заметное недомогание, а затем опутавший Павла с ног до головы сильный недуг. -У Вас было всё: хорошая должность, свой полк, жалованье, связи. Чего же Вам, черт возьми, не доставало? – рявкнул император, а осужденный только поморщился от звуков его недоброго и громкого голоса. - Я, Ваше Высочество, патриот свой страны и искреннее люблю ее, поэтому осознание её отсталости от Европы мучает меня. Я хотел и хочу лучшего для России. Мне думается, что люди отнюдь не вещи и не животные, чтобы торговать ими, унижать. Мир ваш , император, делиться на тех, кто владеет, и тех, кем владеют, но это неправильный мир. Столетия унижения, столетия жестокости. Не кажется ли вам, что настало время поменяться ролями? – Пестель поднял свои уставшие , истощенные глаза на «Русскую правду», лежащую на дубовом столе. Сзади послышалось недовольное шипение, а после император отстегнул шпагу со своего бедра и приложился к голове карбонария. *** Тем временем виселицу наконец сколотили. Пестель без интереса наблюдал за этим, предварительно фыркнув: « Нас собираются вешать? Что, даже пули пожалели?» В последние несколько часов своей жизни он рассуждал о том, что же стало причиной провала революции. Первая, самая очевидная, неслаженность общества и его неспособность к действию. На юге не было согласия, а севером Павел давно разругался. К тому же, не получилось заручиться поддержкой поляков. Да и были ли они, революционеры, готовы к главной цели своей жизни? Нет. Трубецкой не явился на площадь, Якубович отказался вести полки. Нашлись и предатели: Ростовцев, Майборода. Но , возможно, дело крылось в другом... Может, просто Россия не была готова к революции? Может, просто не пришло их время? Впрочем, перед тем как взойти на жалкое подобие эшафота, Павел совсем не думал про революцию. Мысли его обернулись к семье: крестить Софы на шее , взгляд младшего брата Владимира, прикованный к нему из гвардейских полков. Пестель рассудил, что когда отцу доложат о его смерти ,а особенно через повешенье, то несчастный старик не выдержит да и помрет с горя. -Прошу, не говорите отцу, что меня повесили,- попросил он священника, проходящего перед смертниками и отпускавшего их грехи. Служитель церкви внял его просьбе. Каховский рыдал и раскаивался, Рылеев был задумчив, Бестужев-Рюмин бросал печальные взгляды на лучшего друга, Муравьева-Апостола. Последний, в свою очередь, слабо улыбался, когда младший товарищ смотрел на него и что-то ему шептал. Но только стоило Михаилу отвернуться, как лицо Сергея принимало безнадежное выражение. Вскоре им накинули петли на голову и выбели скамеечку из-под ног. Пестель рассчитывал на быструю смерть, но обманулся. Мысами сапог он доставал до перевернутой скамеечки, что заставило его еще час мучиться , борясь с обьятиями Смерти. Последней его мыслью было : «Прости меня, Россия!»