Глава 1. Октябрьская ночь и безмолвное светило

Добро пожаловать в "Красный бархат", дамы и господа! Это место станет пристанищем для тех, кто ищет ответы... или бежит от них. Ночь подарит вам то, чего вы так желаете. Почувствуйте себя героями нашего спектакля, которому не будет конца! *** Ева стояла за кулисами, крепко сжав дрожащими пальцами края пыльного, как сама сцена, бархатного платья. В зале было почти пусто: несколько потускневших ламп мерцали над стойкой бара, над головами изрядно подвыпившей публики. Остальные не соизволили даже посмотреть в её сторону. Она бросила взгляд на часы – время её выступления давно прошло. Агент, со скромной улыбкой обещавший ей «незабываемый вечер», сам исчез, оставив её одну в этом тоскливом полумраке. Она уже видела это тысячу раз: пафосные обещания и забытые слова. Ева, когда-то подавлявшая зал одним лишь взглядом, превратилась в случайную певичку для провинциальных кабаков и пыльных сцен, где публика мечтала только о том, чтобы поскорее закончился вечер. Её голос – её единственный талисман, её оружие – казалось, навсегда затих в тени того, кого она когда-то предала ради успеха. Неожиданно тишину разорвал короткий смешок одного из посетителей, оглушительный на фоне пронзительной тишины зала. Слева, у бара, двое мужчин подняли бокалы, переговариваясь так, будто её не было рядом. Ева медленно опустила взгляд на свои руки, которые теперь казались чужими: они еле заметно подрагивали, в мизинце покалывало. Внезапно охватившая ярость была готова вот-вот вырваться, но под её напором пульсировала другая, более сильная эмоция – отчаяние. – Эй, сладкая! – вдруг крикнул кто-то из зала, голос его пьяно расплылся в глухом, грязном смехе. – Нам тут сказали, что у тебя голос как у ангела. Пой, что ли, а? Ева закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Это не то место, о котором она когда-то мечтала. Ее первые сцены были утонченными, а залы — благородными, с хрустальными люстрами, освещавшими каждого артиста. Она выходила под шквал аплодисментов, восхищенные глаза публики были прикованы к ней, словно к королеве. А сейчас... Под её туфлями скрипели щепки пола, бархат обивок давно утратил своё благородство. Она знала, что могла уйти, не оборачиваясь, но какая-то странная сила удерживала её здесь, как будто этот далекий, чужой зал был очередным напоминанием о ее падении. Молчание затянулось. Ева с мрачным видом стояла у края сцены, исподлобья бросала взгляд на пьяную толпу. Ее охватило неприятное чувство: дыхание участилось, в уголках глаз начало щипать, а руки то и дело сжимались в кулак и снова разжимались словно в нерешительности. – Что-то наша певчая приболела! И снова пренебрежительные смешки. Что-то внутри предательски надломилась, и Ева, не в силах проглотить горькую обиду, под звуки разочарованных пьяных вздохов резко развернулась и скользнула во мрак кулис. Едва стоило ей скрыться из виду, как ноги предательски подкосились, и если бы не старая красная портьера под рукой, то Ева бы ударилась коленями о шершавый пол. Ей стоило немалых усилий, чтобы подняться и прийти в себя, прежде чем она влетела в гримерную, забрала вещи и вылетела из кабака, ныряя в октябрьскую ночь. Только сейчас, когда осенняя прохлада опалила своим холодом лицо, Ева поняла, насколько затхлым был воздух в зале. Она открыла телефон и ещё раз набрала номер агента. Сигналы шли, но ответить он, конечно, не удосужился. Ева попыталась снова дозвониться, заставляя себя дышать ровнее. Густой осенний туман уже начинал клубиться у ее ног, пока она, потерянная и обманутая, в одиночестве стояла у края дороги. Холод сковывал руки, но Ева не сразу достала из сумки перчатки, будто бы наказывая себя за очередную неудачу. Ночь тянулась медленно, и каждое уличное светило отбрасывало на тротуар длинные, призрачные тени, похожие на беспокойные души. Приглушенное сияние луны, пробивающееся сквозь ветви деревьев, не успевших сбросить свою мантию, было словно отражением неудавшейся певицы. – Ну же, прими уже этот чертов вызов, – прошептала она, пытаясь подавить нервный смех. Ева шла по пустынным улицам, время от времени набирая номер агента, и вот последний гудок сорвался в пустоту. Густав единственный, кто остался с ней, когда её карьера в опере разрушилась. Тогда он казался надёжным, клялся, что в конце концов поможет ей вернуться на сцену. Но вот уже который месяц она пробивалась к публике через дешёвые, затхлые кабаки, и её голос, от которого когда-то замирали сердца, теперь звучал как призрак былой славы. Еще один поворот. На мгновение Ева замерла, вглядываясь в витрину магазина, в глубине которого все еще слабо горел свет. В отражении она увидела ту, какой всегда боялась стать: каштановые кудри беспорядочно падали на плечи, зеленые глаза словно потускнели, лицо осунулось и уже не выражало былого высокомерия. Внутри Евы все стыло от мысли, что годы борьбы были напрасны, что от ее таланта осталась лишь безликая тень. Она попыталась вспомнить, в какой момент все стало рушиться. Казалось, это произошло почти мгновенно, словно гром среди ясного неба. Вечер, новое выступление, новый шанс... Теодор. Ее младший брат Тео, который всегда верил в нее, исчез именно в ту ночь, когда Ева по-настоящему оттолкнула его. Когда она свернула к своему дому, её телефон вдруг завибрировал, прерывая момент размышлений и попыток пожалеть себя. Номер агента высветился на экране, и Ева вздохнула с облегчением, быстро поднеся телефон к уху, и ответила на звонок. – Алло? Где ты был? – резко, едва сдерживая гнев. На том конце линии раздалось тяжелое дыхание, но ответ последовал не сразу. – Ева... Послушай, – начал Густав тихо, его голос был чуть смазан, как будто он говорил откуда-то издалека. – Я просто хотел, чтобы ты попробовала... что-то другое. Ева сжала телефон так сильно, что у неё побелели пальцы. Она закрыла глаза, пытаясь справиться с унижением, но слова все равно сорвались с губ: – Другое? В каком смысле? – в её голосе зазвенела горечь. – Ты говорил, что это – мой шанс! Ты клялся, что все устроишь. Агент вздохнул, затем, помолчав, ответил так, будто уже давно принял это решение: – Твой голос... он уже не тот, Ева. Ты сама это знаешь. Я не хочу тебе врать и потому должен сказать, что твои лучшие дни позади... Я не хотел, чтобы все выглядело так, но, может, тебе стоит подумать о том, чтобы... – Чтобы что? – прошипела она, чувствуя, как в груди вскипает ярость. – Сдаться? – Найти себя в чем-то другом, – пробормотал Густав, и с каждым его словом надежды Евы рушились, как карточный домик. – Прости меня. Я действительно думал, что смогу помочь, но ты больше никому не нужна, Ева... Никакой сцены, никаких крупных театров. Это всё в прошлом. Прими это. Он отключился, и на линии повисло молчание. Ева опустила телефон, ощущая, как под ногами плывет земля. Весь мир, словно зеркало, разбился, рассыпавшись на мелкие осколки. Этот вечер с неудачным выступлением, пустым залом и безразличной публикой казался чем-то неизбежным, к чему она всегда шла, но чего боялась признать. – Мои лучшие дни позади, – проговорила она шепотом с толиком издевки, чувствуя, как в груди зашевелилась знакомая темная пустота. – Он понятия не имеет, о чем говорит! Не знает, чем я пожертвовала, чтобы оказаться здесь! Она подняла голову и увидела, что почти дошла до дома. Непроизвольно ее взгляд упал на ладонь, что все еще держала телефон. Ева смотрела на него и закипала, как будто он был виновником всех ее неудач, а затем смахнула непрошенные слезы, который пытались пробиться наружу, и сделала глубокий вдох, медленно выпрямляясь. Нет, она, Ева Моро, не станет оплакивать себя посреди ночной улицы! Ева закрыла глаза, пытаясь вспомнить себя прежнюю, ту, что стояла на сцене еще с блеском в глазах, с безрассудной уверенностью в будущее. Ту, что была готова отдать все ради того, чтобы сбежать от бедности к своей заветной мечте. "Что я потеряла, чтобы оказаться здесь?" – казалось, рой мыслей мгновенно затих, и перед глазами всплыл образ Теодора. Она поморщилась, отгоняя воспоминания о брате, словно тот был игрой ее разума, мороком. Каждый раз, когда Ева думала о нем, ее пробивало на холодный пот, образ в ее памяти не давал ей спать, являясь в кошмарах. Теодор стал ее насмешкой, напоминанием о том, что было между ними, что она утратила ради призрачной карьеры, которая превратилась в очередное разочарование. Но Ева не могла позволить себе слабость – нет, не после всего, что она пережила. "Я заслуживаю лучшего, – горечь жгла язык, – я не позволю себя сломать. Если город не хочет меня замечать, значит, ему придется меня запомнить". Но, сколько бы она ни старалась уговорить себя, на душе оставался осадок разочарования и тревоги. Её губы сжались, а сердце продолжало стучать в груди – глухо и пусто, как эхо далеких шагов на пустой сцене. Ева боялась признаться, что, может быть, её попытки с каждым днем выглядели все более жалкими, и что она сама уже забыла, ради чего сражается. – И что теперь? – ее вопрос был брошен в безмолвную пустоту, а сквозь голос вместо гнева стала проступать усталость. Она попыталась прогнать эту мысль, вспомнив, как когда-то Тео всегда подбадривал ее, уверял, что она создана для сцены. Но его воскрешенный голос в памяти был тих и далёк, и с каждым разом становился всё слабее. Ева не спешила заходить домой. Стояла в темноте, окружённая равнодушным молчанием пустых улиц, и вдруг почувствовала, как всё внутри скручивается в тугой, болезненный комок. Её пальцы непроизвольно сжались вокруг телефона, как будто в этом жесте она могла найти силу продолжать бороться. Но реальность была неумолима, и её отражение в луже под ногами казалось ещё более хрупким и уязвимым, чем она сама готова была признать. "Неужели я всё потеряла? Время, себя, Тео... ради чего? – её мысли тонули в горечи, и на мгновение она почувствовала себя призраком, каким была на сцене несколько минут назад, невидимка, за которой никто не следит. – Я не могу сдаться, – её внутренний голос звучал слабо, будто она сама не верила в сказанное. – Но и так жить я больше не смогу... Нужно что-то изменить. Любой ценой». Она вновь взглянула на телефон, поймала своё отражение в экране – лицо, которое было ей знакомо и чуждо одновременно, лицо, которое видели последние годы лишь скептичные менеджеры и пьянствующие зрители. И, застыв, Ева вдруг почувствовала странную, незнакомую решимость, пробивающуюся сквозь страх и горечь. Её сердце забилось сильнее. Эта мысль была ещё неясна, почти призрачна, но она чувствовала, что что-то надвигается. Только сейчас Ева обратила внимание на умиротворенную тишину, что окутала улицу.Однако она не приносила девушке спокойствия, а давила, почти оглушала. Чувство паранойи и потустороннего страха заволокло своей пеленой глаза, и что-то на уровне мании говорило, что чей-то взгляд будто скреб ей спину, а невидимые руки протягивались к ней, словно в молитве. Табун мурашек пробежал от позвоночника к затылку не то от ужаса, не то от страха, заставив девушку мелко задрожать. Ева ускорила шаг, в глубине души понимая: она здесь не одна. И как только эта мысль окончательно завладела ее сознанием, тихие шаги за спиной стали более ощутимы. Они были едва слышны, приглушённые, но Ева отчетливо слышала размеренный стук каблуков. Кто-то неторопливым шагом следовал за ней, и как бы девушка не ускорялась, звук не становился тише. Она пыталась убедить себя в том, что это лишь отзвук ее собственных туфель, эхом отражающийся от пустых стен, однако... "Нет, – пронеслось в ее спутанных от страха мыслях, – это точно мужские туфли..." Уверенная походка, шаг ровный, удар глухой, короткий, похожий на мягкий хлопок или щелчок. Это молодой мужчина. Нервы сдали, и Ева резко обернулась и замерла на месте, натянутая как струна. Перед ней, будто на границе света и тени, стоял мужчина. Его фигура казалась странно размытой в тусклом свете фонаря, словно тот был частью самой ночи. Ева была готова поклясться, что силуэт мужчины, сдержанный, почти нереальный, как будто бы был порождением ее собственных мыслей. Он приблизился так близко, что девушка не могла ни сделать вздох, ни двинуться с место, будто приросла к земле. В затуманенном от страха разуме проскользнула мысль, что даже с такого расстояния его лик был едва различим: на нем был длинный плащ, а лицо скрывала тень широкополой шляпы. Мужчина слегка склонил голову, словно заглядывая Еве в глаза. Она не видела его взгляда, но почувствовала в этом мужчине нечто пугающе, от чего невольно сделала шумный и глубокий вдох. Ее легкие тут же заполнил странный густой аромат, смешанный с едва уловимым запахом гари и лака. Мужчина заговорил, и голос его был низким и бархатным, но в нём звучали сталь и какая-то неуловимая сила. – Ева Моро, – произнес он, словно точно знал, что ошибиться не мог. Его взгляд ощущался таким пристальным, что Еве показалось, будто он знает о ней все: даже то, о чем не подозревает она сама.Он знает ее. – Вы... знаете меня? Кто вы такой? – голос девушки едва звучал, а слова с трудом срывались с губ. В этот момент ее заволокло такое знакомое, но одновременно чуждое ей ощущение: она чувствовала себя так, словно находилась на сцене, но не в роли актрисы. Ева впервые за все годы пережитых невзгод и неудач почувствовала себя жертвой под светом софитов, находившейся наедине с пустым залом. Ответа на ее вопрос не последовало. Вместо этого незнакомец медленно вынул из кармана черный конверт с кроваво-красной печатью и протянул его Еве. Его тонкая и бледная рука казалась ей почти нереальной, будто сотканной из ночного мрака. – У вас есть шанс, мадемуазель Моро. Если Вы ищете настоящую сцену, где никто не посмеет усомниться в вашем таланте, где сияние софитов всегда будет для Вас – приходите в "Красный бархат" завтра в полночь. Ева уставилась на конверт. Что-то в этом предложении звучало невероятно, как сон, из которого сложно выбраться, но кровь в её жилах стыла. Это было предложение, от которого стоило отказаться, но слова, произнесенные им, будто проникли в самые потаенные уголки ее разума, там, где прятались ее самые сильные страхи – и самые сокровенные желания. – Почему я? – выдавила она, не смея коснуться конверта. Внезапно Ева заметила, как уголки губ мужчины поползли вверх в улыбке, но в ней не было тепла — словно он улыбался не ей, а самому себе. Легко, почти небрежно он сказал: – Потому что вы готовы на всё, чтобы снова выйти в свет, не так ли? Внезапно ее ладонь, будто Еве и не принадлежала, сама потянулась к конверту. И стоило едва коснуться бумаги, девушка ощутила странный жар, будто прикоснулась к огню. Тепло бумаги казалось живым, жгучим, и на миг у Евы возникло ощущение, что, приняв этот конверт, она перешла некую невидимую черту, за которой был мир полный опасностей, но и... надежды. Руки задрожали от волнения и предвкушения перед неизвестным. Сердце забилось, а взгляд лихорадочно бегал от конверта к мужчине, что терпеливо наблюдал за девушкой. Внезапно ей показалось, будто что-то щелкнуло: словно замок, закрывшийся за ней. – Полночь, – тихо повторил он. – И помните: на сцене "Красного бархата" вы увидите свою душу в свете, от которого невозможно спрятаться. Но настоящие двери открываются лишь тем, кто не боится смотреть своему страху в лицо. Ева сглотнула, не находя слов, уставившись в конверт в ее руках. Незнакомец шагнул назад. И когда девушка снова подняла взгляд, то осознала, что стоит одна посреди пустынной улицы, словно мужчина растворился среди теней или же его вообще не существовало. Лишь чёрный конверт с кроваво-красной печатью остался в руках, пульсируя, словно Ева заключила в ладонь собственное сердце. Живое. А, впрочем, то было лишь плодом разыгравшегося воображения, спровоцированного недавними событиями. – Красный бархат, – прошептала она еле слышно, –завтра, в полночь.