Часть 1

Может, когда-то Эдвин и был хорошим человеком, сейчас сложно об этом судить. Были ли хорошими мальчики, которые принесли его в жертву? Возможно. В конце концов, совершенное ими было всего лишь розыгрышем, поступком глупых детей, заслуживающим нескольких палок или розг. И где-то в другом мире, где звезды смотрели на мир иначе, истязание одноклассника осталось для них воспоминанием, быть может, даже вызывающим жгучий стыд у всех участников, но об этом они уже никогда не узнают. Возможно, назначенное им наказание было излишне суровым, хотя у Эдвина на этот счет было свое мнение. Глупые дети – глупые люди – не заслуживали снисхождения. Иногда он думал о том, были ли души тех пятерых (он знал их, знал их имена и их лица, но с годами все они померкли в одно смеющееся кричащее нечто) развеяны или прикованы к аду так же, как его собственная. Эдвин надеялся на второе. В конце концов, он не был хорошим человеком. Да и человеком он не был. *** Эдвин едва выбирается из ада и впервые за очень долгое время ничего не чувствует. Он не хочет спать и не хочет есть, вот только… внутри, рядом с гулкой пустотой, соседствует что-что еще. Что-то темное, колкое и пузырящееся, что вернулось вместе с ним из ада или, возможно, было в нем с самого начала. Он отрицает последнюю мысль так же, как отрицает желание забиться в угол и позорно расплакаться. Он все еще бежит, даже если только в своей голове, и боится, что, стоит ему остановиться, как это маленькое жалкое желание станет совершенно непреодолимым. Слои пыли и заставленные вещами стеллажи не сразу позволяют ему понять, где он находится, но двор с пожухлой осенней листвой и видимая из окон первого этажа крыша маленькой часовни быстро дают нужный ответ. Все так изменилось, думает Эдвин. Хотя сумерки медленно заполняют школьный коридор мягкой синей дымкой, он видит множество вещей и не узнает их, а те, что узнает, несут на себе суровый отпечаток времени. Сколько же лет прошло? Как много у него украли? Должно быть, прошли десятилетия с того момента,как он… Существо в груди внезапно размыкает веки, и внутри бурлит смутно знакомое чувство. Гнев вскипает в нем в одно мгновение, обжигающий и подпитываемый ненавистью. За что за что за что… Он хочет, чтобы они – все в этой проклятой школе – страдали так же, как он. Он найдет способ затащить их всех в яму или устроит им ад на земле, он… Злость лопается в нем, как огромный пузырь, когда он понимает, что оконное стекло, полностью покрытое инеем, пошло крупными трещинами. *** Через несколько дней он встречает Чарльза. Мир впервые за многие годы обретает равновесие. *** Если вы еще живы, стоит свыкнуться с тем, что смерть – ваш самый близкий друг. Она рядом на каждом шагу – дома, на улицах, в телевизоре, и терпеливо ожидает, когда вы будете готовы познакомиться с ней поближе. Однако Чарльз и подумать не мог, что встретит ее так рано, в месте, где само ее присутствие кажется дурной шуткой. Никто не готовит вас к тому, что в шестнадцать вас забьют камнями собственные друзья. Когда Чарльз едва доходит до чердака, он еще не знает, что ему остаются считанные часы. После пережитого вторжение в его вынужденное убежище пугает, и Чарльз не знает даже, хватит ли ему сил защитить себя, если истязания продолжатся. До этого получилось не очень. Страх в нем борется с усталостью, когда на чердак, едва скрипя половицами, вплывает неясная фигура. Ее очертания сливаются с окружающей чернотой, или Чарльзу это только кажется из-за фонаря, который она держит в руках. И когда тень обретает голос и произносит: «Не бойся. Я не причиню тебя вреда», в голове на мгновение остается только одна мысль. *** У мальчика темные глаза и бледное, словно после долгой болезни, лицо. Мальчик приносит с собой тепло и свет и остается, развлекая его долгой беседой. Пару раз Чарльзу даже удается выдавить из него крошечную улыбку, изгибающую краешек тонких губ. На короткий миг он позволяет себе надеяться, что все будет хорошо. Но он чувствует, как его колотит от холода, а потом резко становится очень-очень жарко, как не может быть в начале ноября, а потом преследовавшая с самого начала усталость побеждает все чувства, ложась бетонной тяжестью на грудь. Эдвин помогает ему сесть, не спрашивая, и собирает для него постель из одеял и матрасов, не дожидаясь просьбы. Он сам укладывает Чарльза, подтыкая одеяла со всех сторон, и Чарльзу даже чудится короткое прикосновение к волосам. Он видит в глазах Эдвина затаенную грусть и что-то еще, делающее их похожими на две глубокие ямы, но Эдвин нарочито бодр и, когда у Чарльза не остается сил даже на то, чтобы кивать при разговоре, заполняет тишину найденным в одной из коробок романом. Голос Эдвина убаюкивает, и вековая усталость, перешедшая в сонную тяжесть, медленно тянет его за край. Чарльз засыпает, и страха нет. А потом нет ничего – ни страха, ни боли, ни усталости. Чарльз будто выныривает из собственного тела, и внутри только пустота. Он смотрит на Эдвина, и пустота тут же наполняется густым и сладким, как сахарный сироп, и та, первая мысль, вновь посещает его. *** Позже Чарльз задумывается о том, не был ли Эдвин так нежен к нему просто потому, что думал, что сразу после этого Чарльз уйдет и перестанет быть его проблемой. Но Эдвин иногда был незаслуженно добр к другим, даже если сам в это не верил. Чарльз догадывается, что по какой-то причине его друг считает себя плохим человеком. Он знает множество плохих людей и, сравнивая Эдвина с ними, вновь вспоминает о первой мысли, мелькнувшей в его голове, когда он наконец разглядел мальчика с фонарем в руках. *** Он – Ангел. *** Между побегом и встречей с Чарльзом Эдвин узнает, что провел внизу 73 года. Дольше, чем он прожил, в несколько раз. Вероятно, дольше, чем мог бы прожить. "Если все составные части исходного объекта заменены, является ли объект тем же самым?» Возможно, то колкое злое существо поселилось в нем именно тогда, когда его впервые поломали и собрали заново, и делали это снова и снова на протяжении десятилетий, но Эдвин – не тот Эдвин. Он знает это, чувствует так же, как боль от прикосновения к железу: настоящий Эдвин умер в первые дни в аду, а он – собранный с дефектом дубликат. Он знает, что когда-нибудь Чарльз уйдет от него. Со временем он начинает страшиться этого момента. Но Чарльз снова и снова удивляет его, оставаясь через неделю, месяц и двадцать лет, и то злое в Эдвине, что соседствует с гулкой пустотой, дремлет, лишь время от времени поднимая голову. Он – оно – не позволит никому отобрать у него Чарльза, пока тот сам этого не захочет. *** Чарльз помнит ту ночь не слишком хорошо, поэтому считает многое из увиденного бредом умирающего сознания. Он замечает некоторые странности снова позже, уже когда они покидают школу, чтобы быть вместе в посмертии. Глаза у Эдвина никакие не темные, как ему иногда казалось, а ярко-зеленые. Темнота, кажется, любит Эдвина, потому что в его присутствии разом наливается чернотой и липнет-липнет к нему. Чердак в школе, несколько лет назад как отремонтированный, не скрипел так жалобно, когда Чарльз случайно забредал туда. Он вообще не скрипел. И не мог выть ветер в помещении, где единственный световой люк висел закрытым на навесной замок. Со временем Чарльз понимает, что Эдвин немного другой, особенный для посторонних не том смысле, что для него. Клиенты и случайные знакомцы чувствуют себя рядом с ним неуютно, предпочитая вести беседу с Чарльзом и отвечать только на прямые вопросы Эдвина. Того это, кажется, не задевает, но Чарльз чувствует обиду за них двоих, потому что Эдвин – лучшее, что случилось с ним за многие годы, и он никогда не покидает Чарльза и даже не просит его уйти. Несправедливо, что другие не замечают этого. Пусть у Эдвина в душе темно, но он приносит собой свет в их посмертие, а если нет, то огня Чарльза хватит на них двоих. *** В отличие от Чарльза, Эдвин всегда помнит, где ему место, и знает, что свобода не вечна, что когда-нибудь – через неделю, месяц или двадцать лет – он вернется в ад. Со временем он позволяет себе расслабиться и допустить робкую надежду, что это никогда не произойдет. А потом он слышит смех и топот множества ног, и все превращается в кошмар. *** Поначалу Кристал не понимает, что с Эдвином не так. Но чем больше времени она проводит с ними, тем больше задается вопросом, как Чарльз может оставаться наедине с… этим. Дело даже не в том, что Эдвин ведет себя так, будто люди являются личным оскорблением для него, она сама не ангел. Но иногда, когда он смотрит на нее, желание отвернуться становится просто нестерпимым. Глаза у Эдвина стеклянные, как у куклы. Иногда он весь словно костенеет, глядя в пустоту огромными зрачками, и стылой неподвижностью напоминает Кристал мертвеца, отчего по коже бежит табун мурашек. И Кристал просто не может понять, какая сила держит Чарльза – остроумного, доброго и в целом милого парня – рядом с Эдвином. В своих самых страшных предположениях она доходит даже до того, что Эдвин мог его заколдовать. Но Чарльз смотрит на Эдвина так, будто тот повесил на небо звезды, и сам Эдвин, глядя на него, становится менее похожим на труп. Ей хочется верить, что со временем они оттаивают друг к другу, находя успокоение в беззлобных словесных пикировках и тишине офиса. Кристал готова признать, что определенную роль в этом играет то, как ярко Эдвину симпатизирует Нико, хотя, отстраненно думает она, в людях Нико разбирается не столь хорошо, как лично ей, Кристал, хотелось бы. *** …Второй раз оказывается гораздо хуже первого, возможно, потому, что Эдвин успевает позволить себе думать, что никакого второго не будет. И теперь рядом с ним Чарльз, и кто знает, что оно захочет сделать с Чарльзом… Но случается чудо, и они оба выбираются на свободу, на этот раз, кажется, навсегда. Впервые над ним не висит наказание за несовершенные грехи, и прятки со смертью окончены. Однако Эдвин не находит успокоения. Воспоминания являются, стоит только сомкнуть веки, и картины несбывшихся событий плывут перед глазами. Ему не нужен сон, поэтому кошмары преследуют его наяву. Проходит немного времени, прежде чем Эдвин ломается. *** Чарльз всегда рядом. Всегда. *** Эдвин плачет и плачет в его руках, без остановки захлебываясь слезами, и Чарльз впервые с момента смерти чувствует удушающую беспомощность. Страдания льются из Эдвина с каждым всхлипом, а единственное, что он может сделать – это крепче сжимать его в объятиях и обещать, что все будет хорошо. Эдвин плачет до изнеможения и после еще какое-то время сидит без движения, мучимый лишь редкими икающими вдохами. Наконец он отстраняется, украдкой вытирая слезы кончиками пальцев. – Я прошу прощения за мое недостойное поведение, Чарльз. Этого больше не повторится, – говорит он почти ровно. – Эдвин, эй, – Чарльз обхватывает его лицо ладонями, проводя большими пальцами по влажным щекам, и вкрадчиво продолжает, – я всегда буду рядом, только скажи. Ты не должен страдать в одиночестве. «Ты вообще не должен страдать», думает он. *** Призраки не чувствуют. Они не испытывают ни голода, ни жажды, ни усталости, но когда Чарльз баюкает его в своих объятиях, соблазн ускользнуть в темноту слишком велик. Эдвин закрывает глаза, замирая на грани бессознательного. В руках Чарльза он обретает покой.