Часть 1

      Никто не знает, что делают Арлекино и Розалина в резиденции Снежной за закрытыми дверьми.       Пьют остывший кофе? Держат кого-то в заложниках? Может быть стравливают между собой остальных девяти предвестников фатуи? Или же Арлекино в тайне обсуждает план по привлечению новых бедных сироток в свой приют?       Хотя, они могли бы даже болтать о непутевом карлике Пульчинелло, или весьма симпатичном докторе — выходце из Сумеру. Делиться грязными подробностями связей Панталоне в прошлой жизни и даже планировать убийство Царицы!       Возможности безграничны! Благо, что в замке это никого не волновало. ***       Розалина словно алый мотылек, привлеченный порочным пламенем огня. Оно тлеет в ней, сжигает её, медленно отравляя каждую клетку её сознания. Она ненавидит все связанное с прошлым, ненавидит никчемного архонта ветра, ненавидит весь Мондштат! И мести в ней теперь так много, что она вот-вот лавой выльется наружу.        Арлекино встает, стягивая с себя черные перчатки, оголяя изуродовавшие ее руки шрамы, и наклоняется над дрожащей ведьмой. Длинными острыми ногтями она очерчивает линию её лица, спускается ниже, касаясь глаза порчи, подаренного Царицей, пару дней назад. Смотрит ей прямо в глаза.       — Позволь Царице помочь тебе… — многозначительно шепчет Слуга.       И Синьора не понимая почему повинуется: со стоном втягивает воздух, выпускает его на раз-два, обдавая ладонь Арлекино горячем дыханием. Потом снова и снова, пока дыхание не остывает, и не превращается в стылое и морозное.  ***       Спустя месяцы обстановка в Снежной меняется, Царица завладев первым гнозисом, медленно начинает сходить с ума, а после совершенно пропадает из виду. Её давно никто не встречал лично, и в один прекрасный момент по Снежной расползаются разные, пугающие слухи...       До тех пор, пока Розалина Кручка не получает новое задание в далекой стране камня.        Розалина слишком молчалива, после возвращения из родного Мондштата. И каждому предвестнику кажется— зазналась, угодила Царице, изворотливо притерлась в доверие, словно из неоткуда приползшая на холодные земли змея, проникла в мысли Царицы, отравляя их собственным ядом-дурманом. Капитано злится в тайне— её методы работы его не устраивают. Вот только почему то устраивают архонта.       Но Синьора давно такая. Арлекино помнит — была такой с первой встречи, просто остальные не замечали ее, под умело выстроенной ширмой дамы Фатуй.  ***       Арлекино думает о ней, сама не понимая почему. Воображает павшего дракона Ли Юэ, и то как ей все таки удалось заключит с ним контракт. Смогла бы она так же? Вряд ли. Слуга привыкла решать вопросы другими, более изощренными методами.        Но теперь все становится иначе. Никто, никогда ранее не видел Отца такой, мягкой и заботливой по отношению к другим, и Розалина замечает ее отношение первая. Её пугает это. Ведьма сразу ощущает себя особенной… Впервые с тех самых пор как погиб Рустан. Гложет ли её это? Конечно. Потому что с появлением в ее жизни такой Арлекино, она чувствует что, медленно начинает что-то терять.       Теряет ту часть себя, которая жаждала масти. Теряет обжигающую так и не зажившую рану в груди, которая теперь ей кажется, неторопливо остывает, под пристальным взглядом соратницы, покрываясь тоненькой корочкой льда.        Между ними многое меняется, но выстроенный барьер на поверхности айсберга для остальных предвестников, скрывает расплясавшиеся языки пламени. И кажется, что все навсегда останется неизменным…       Когда Синора думает о запретных теперь чувствах, ее мысли и сердце переключается на двух существ, одновременно живущих в ней и таких противоположных друг другу. Предвестникам запрещены любые формы контактов, потому что они были собраны тут лишь для служению идей Царицы, а у нее на них совсем иные планы. Но Розалина шепчет имя соратницы, известное только ей одной.       — Перуэр, — она смакует его, пробует на вкус, касается кончиками пальцев свои губ, до конца не понимая, почему так тянет в груди.       Весть о том что Синьору отправляют в Инадзуму, хлещет обеих вулканической молнией, да такой, что не видела сама Эи Мокото. Доторе хмурится, ему начинает казаться, что Синьоре доверяют куда более важные по значимости миссии, нежели остальным предвестникам. Скарамучча ухмыляется, а остальные же тихо переглядываются между собой. И только Арлекино так тщетно пытается скрыть порыв возразить, что желваки начинают непроизвольно ходить на лице.        Она встречает Синьору в ночь перед отправлением в таинственную Инадзуму. В ту непроглядную ночь, в столице Снежной, яростно стучит по окнам град, а по небу волнами плещет северное сияние. У Арлекино ведет мысли и вместе с градом грохочет сердце. В последний момент она решает, что пойдет против власти, ослушается, вмешается! Один единственный раз, сделает что-то, из ряда вон выходящее. Она может позволить себе, всегда служила лишь в угоду Царицы. Она уже знает, кого из приюта отправит в роли жрицы писать ей отчеты о происходящем. Глупо! Так глупо, что хочется рассмеяться в слух! Но все же ей кажется, что так она сможет обезопасить Синьору, хотя бы от вечного необузданного пламени мести, что до сих пор не дает ей покоя.       Слуга сделает это, но только сегодня, она не обмолвится об этом ни словом.       Никто не знает, что делают Арлекино и Розалина в резиденции Снежной за закрытыми дверьми… Пьют остывший кофе? Шепчут друг другу о наболевшем…?       Быть может они пытаются справится с собственными мыслями, вот только в присутствии друг друга, мало что может получиться…       Дубовые полы трещат от нажима острых каблуков Отца. Она подходит к Ведьме поднимает глаза полные решимости. Синьора выше неё, выше и гораздо красивее, от этого давно черствое сердце под толщей непроходимой тьмы, заходится с новой силой. Четвертая горячей ладонью гладит её по щеке, опуская холодное лицо так, чтобы их взгляды пересеклись.       — Я больше не могу это игнорировать, — шепчет Арлекино на свой страх и риск, осторожно наблюдая за её реакцией.        — И в правду, — Розалина выдерживает короткую паузу, — Мы… больше не можем… — заявляет она и сердца обеих разлетается на сотни алых мотыльков.       Их губы сталкиваются, одновременно горячо-обжигающие и до одури пьянящие. Арлекино сминает её нижнюю, судорожно вытягивает носом воздух, зажмурив глаза до белых пятен под веками. Впивается пальцами в её густые, пепельные волосы на затылке, вжимаясь в неё всем телом. Ей кажется, что пламя бушующее в груди, стремительно расползается по венам, разливается лавой, больно обжигая каждый оголенный нерв изнутри.        Синьора чувствует это пламя, осторожно и трепетно начинает ощущать свое, давно позабывшее и покрывшееся тонким слоем холодного льда. Ей кажется барьер вот-вот растает, и сердце сейчас прожжет дыру во вздымающейся груди.       Перуэр выдыхает ей в рот разгоряченный воздух, сжимая её тонкую талию под крепким корсетом, до отметин, которые, наверное, завтра расцветут кроваво-красными на её белоснежной коже. Она тянется к шнуровке за спиной нетерпеливо распуская узлы. Синьора перехватывает дрожащие ладони, стягивая с них плотную ткань, целует поочерёдно пальцы, горячо касаясь каждого шрама, смотрит прямо в глаза цвета тьмы с чуткими узорами алой крови. Бездонные тёмные, сумасшедшие. Они кажутся ей непреодолимым порочным кругом.       Правильно ли все это? Перуэр это не волнует, но вот Розалину…       Томное дыхание Ведьмы завораживает, мурашками расползается по коже. Весь её образ, морочит ей голову уже очень давно и сулит скорую погибель. И если не от рук царицы, то от собственной слабости. Ей уже хочется наплевать на подготовку к отправлению в страну морей, хочется в Инадзуму, чтоб знать наверняка, где может поджидать ее опасность.        Когда ладони поднимаются к груди Розалина вздрагивает, прогибаясь в спине и неразборчиво что-то шепчет, не нарочно кусая до крови ее губу. Арлекино давится сдавленным стоном, бездумно подаваясь навстречу. Аллые зрачки расширены, а взгляд расфокусирован, но она может видеть красивый румянец проявившийся на бледном лице, а в глазах горящую непроходимую бездну.       Арлекино уже не понимает куда её несет, мозг кипит, бурлит под жаром тихих вздохов Синьоры. Она подталкивает её к бархатному дивану, но та вдруг упирается ладонями в грудь.       — Перестань, — едва слышно выдыхает она, — я не знаю, что будет дальше… — осекается, в мутных глазах мелькают сомнения. — Не знаю, как далеко я зайду.       От её слов Арлекино передергивает — это кажется именно тем, чего она так боялась услышать. Взгляд мечется по её лицу. Она тщетно пытается собраться, сказать твердое «не нужно» или никчемное «это того не стоит», но захлебывается всеми горькими словами и многозначительно молчит. Она не может запереть её в темнице, не может контролировать и постоянно оберегать так, как это делает с сиротами в её приюте. Не может сказать твердое «нет». По этому нехотя выпускает её из плена объятий. Ей больно, больно в груди впервые, после того как она лишила жизни единственную подругу на турнире в далеком прошлом, по этому она разочарованно выдавливает из себя два дрожащих слова:       — Обещай, что вернешься, — от собственной жалости пробивает дрожью, — она смотрит слишком трепетно, выжидающе, но когда слышит ответ, нехотя расслабляется.       — Обещаю…        Синьора вернулась… Но от услышанного рушится под ногами пол, а реальность скатывается в непроглядную бездну…       Арлекино молчит. Ей кажется, что Царица настойчиво пытается их обдурить. Как такое вообще возможно?! Устои Инадзумы больше не вписываются в понимания современного Тейвата! А следом объявленный день траура кажется нелепым спектаклем для одного единственного зрителя. Для неё одной!       Пульченелла старательно хочет обвести вокруг пальца и лжет прямо ей в лицо, созывая всех оставшихся предвестников в ледяном зале дворца. Ей даже не важно, что пропал Скарамуш, неважно, что гнозис Инадзумы так и не попал в руки Царицы.       Арлекино лишь не переносит лжи, но где-то спустя несколько минут, на интуитивном уровне, она начинает все же осознавать весь ужас происходящего.       Невзирая ни на что, ей все еще так хочется верить в существование театра абсурда, что напугал её до дрожжи и в миг охладил до самых холодных температур ее сердце! Она смыкает глаза, и в темной пустоте взора, проскальзывает её образ. Сквозь толщу воды Арлекино слышит невольные попытки Панталоне отказаться от траурной церемонии и не выдерживая, тут же его пресекает:       — Розалина пала на чужой земле… — мысли мечутся в голове, словно вихри сгоревшего дотла пепла, она не помнит, что говорит дальше, не различает собственных слов, что отравляющим ядом плещущим на банкира Северного королевства, лишь в конце поднимая голос слишком сильно, ставит точку в её монологе, — …так что лучше бы вам заткнуться!        Тарталья врывается в спор, пытаясь унять её пыл, но Арлекино на него откровенно плевать! Даже если бы сам архонт сейчас вошла в зал, сказала бы все что о них думает!       Но Царица так и не является, а вместо неё в комнату вносят остывшее тело Розалины…       Когда перед взором предстает ледяной гроб, у Слуги внутри рвется последняя тоненькая нить надежды. Рвется, гудит в отчаянной тишине смертельным воем. Она пытается взять себя в руки, ни в коем случае не показав слабину перед всей этой шайкой прогнивших предвестников. Но когда Коломбина начинает напевать одну из своих колыбельных, все вокруг срывается в бездну непроходимого кошмарного осознания — болезненного,  мрачного и окутанного запахом выгорелого костра и стылой смерти.        Бурлящая кровь давит на глазницы, дыхание слишком прерывистое, сиплое, что хочется глотнуть побольше морозного воздуха Снежной. А глаза горят ярким, пылающим пожаром. Таким, что если бы огонь был настоящим, то все стоящие рядом предвестники, сгорели бы заживо дотла, в одно единое мгновение.        «Абсолютный покой… таков дар Царицы! Такова её милость…»       Эта ли та милость ради которой они здесь? Это ли то, к чему она стремилась с раннего детства? ***       Арлекино пересекает границы Фонтейна, понимая, что тут теперь ей гораздо легче дышится нежели в насквозь промершей Снежной. Она больше не сопротивляется языкам пламени, окутавшим её тело и обжигающим так, будто острые клинки режут тело. Больше не тлеет, не боится выгореть до последней капли. Теперь она горит! Горит даже ярче алой ведьмы навсегда оставившей след в её груди.       — Не знаю, как далеко я зайду, — шепчет Арлекино Тарталье, спустившись на порту Ромарин. Но единственное что знает наверняка — гореть с Розалиной и вправду лучшее, что случалось с Арлекино.