мой йорик

Тучи Эльфельма сгущались, запутывая город в темную пелену. Пошарпанные верхушки зданий утопали в них, пряча свое уродство. Порой хотелось спрятаться, подобно этим верхушкам. Нырнуть с головой, крепче зажмурившись, и утонуть, удерживаемой клубком облаков. А она, в свою очередь, не сильно бы и противилась. Может, чуточку, так, для виду, доказывая себе мысленно, что «так получилось». Получилось как-то само собой и без ее участия. Эфир был бы доволен такой пленницей. Только вот едва ли ему нужна «такая». Такая... И правда, а какой она сделалась? Она и знать забыла, что такое крепкий сон. Тощее тельце ее качалось, ведомое ветру из распахнутых высоких окон. Русые волосы выбились из под ленты и раскидывались в стороны, а глаза стремились ввысь — старались рассмотреть что-то и сохли от пропахшего дымом воздуха, слезы сбрасывали. Она перестала читать молитв, прекратила искать успокоения. До скрипа нервно натирала кожу тоненьким обмылком, ругая себя позже за бездумную трату. А осталась ли вообще «она»? Потухшая, избитая войной и забитая днями. Шестой год обороны давался армии тяжелее прежнего. Люди гибли, а с каждым поступавшим в госпиталь гибло что-то и в ней. Но как бы невыносимо ни было жить, и как бы ни душил соблазн облегчения, она поклялась, что, пока жива память о её майоре, ни одному врагу не ступить на землю, в которой покоится её тело. Так и пролетело два года, скрипя зубами, я помогала стране в госпитале. Латала раны, ассистировала операции, не отличавшиеся особым качеством в сложившихся условиях, подбадривала солдат и выходила на вылазки за медикаментами. Дни бывали разные, но все они утопали в общей массе, оставляя за собой унылое однообразие. От подушки к подушке, от рассвета к рассвету. Спать хотелось безумно. Всегда и повсеместно. Часто бывало, что, стоя в санчати, мы клювали носами, дремав прямо с бинтами в руках, и всякий неравнодушный солдат решал не будить нас, дожидаясь, когда сон спадет. Долго такого никогда и не случалось, замечали и друг друга трепали по плечу — стыдно было фелонить. Работа занимала все двадцать часов в сутках, оттого обидам и конфликтам места не оставалось. А если они и случались, то были на рабочей почве и быстро забывались под тяжестью незначительности. Постепенно мы свыклись с недостатками друг друга и начали относиться снисходительней. Война всех сроднила и сблизила, каждый пытался закрыть отчаянную потребность в тепле. Так, у нас получилась, пусть иллюзорная, но семья. Заканчивая очередной день бумажным учетом, я полулежала на освящяемом тусклой лампочкой столе. Хотелось разбросать все листы, взывая кого-нибудь к здравому смыслу. Поверить не могу, люди гибнут, а мы все еще заполняем бесполезные бумажки. Казалось, что такую роскошь можно было позволить в мирное время, но никак не сейчас. Решения требовали куча непринятых раненых, недостаток лекарств и прочие, очевидно, более важные вещи. Рук катастрофически не хватает. В небольшой и единственной раковине позади меня надоедливо капало с крана, будто мыслями на голову. Сдавшись, я признала поражение в собственном внутреннем конфликте — порядок нужен всегда, даже в такое время. И кран, как по волшебству, остановил свои капли. Время перевалило заполночь, золотые остатки карандаша заканчивались, отчего приходилось неудобно держаться за короткий кончик. Буквы заплясали, искривившись, и в конце-концов перестали вообще походить на что-то читаемое. Протяжно вздохнув, я невольно погрузилась в воспоминания. В самый разгар весны, когда персики уже вовсю цветут, ноги мои несли меня в стены самой престижной медицинской части в стране. Сегодня мой первый рабочий день. Я только-только выучилась, уже успев зарекомендовать себя с лучшей стороны. Преисполненная амбиций, красивая и молодая. Вся жизнь впереди. Помню, как стою у центральных дверей, тяжелых таких, представительных, а внутри сердце бьется как бешеное, дыхание сперло, двинуться не могу. Смотрю на это темное дерево, резное, с металлом в ручках, а в голову всякие глупые вопросы лезут. Сбоку раздается откуда-то вдруг «завораживает, правда?» Очнувшись, как ото сна, смотрю на него, а он на меня. Военный. Бросаю взгляд на погоны, майор. Молодой слишком, шустрый значит. Вижу, замечает и в ответ меня оценивать начинает шутливо. Это потом я уже узнала, что случайно оставленный за ухом карандаш привел его к мысли, что я по поводу реконструкции. И оба стоим в проходе, как потеряшки какие-то. Не выдерживаю и прыскаю со смеху. Так и вошли внутрь вместе. Я, пришедшая работать, и он, пришедший к главному по медчасти, доложить о начале военных действий. Такой он был.. мой майор. Прихожу в себя, обнаруживая вокруг все те же бумаги и остатки грифеля. От досады поджимаю губы и дальше пишу. Строчки скачут, все больше путаясь, а я все больше всхлипывать начинаю. И чувствую, как что-то липкое, колючее нарастает внутри. Пишу и пишу, остановиться не могу, как в бреду. Все, карандаш сточился, а стопка и наполовину не меньше. А я все остановиться не могу, рука дрожит. С страхом засовываю ее в рукав, поглубже. Начинаю по сторонам озираться. Сумасшедшая, нет мне покоя. И снова этот надоедливый звук изподкранного капанья. Война тогда началась слишком неожиданно для всех. И не то, чтобы мне думалось, что когда-то этого можно ожидать. В Эльфельме не было и малейших предпосылок, напряженных отношений или конфликтов. Все тогда думали, что это дело полугода. Потом, что все закончится через год. Потом через два. А сейчас вот уже и не зарекаются. Медчасть вскоре переделали в военный госпиталь, я быстро набралась опыта. Было много… материала. И сколько бы трудностей не легло на мои плечи, все они были непочем, пока рядом был мой майор. Вскоре, после нашей первой встречи, его закрепили за нашей частью, и мы стремительно сблизились. Я по-дружески называла его «мой йорик». Так, что, когда быстро повторяла, получалась его должность. Сначала он яро противился новому прозвищу, но позже привык, даже полюбил. Хоть и не признавался, случайно узнала об этом в разговоре с его сослуживцем. Спустя год поняла, что мой йорик действительно становится моим, и переход от друзей к паре случился до неправильности логично. Без драм и скомканных признаний. Будто это было само собой разумееющееся. Иначе быть и не могло. Многие удивлялись, когда мы говорили, что до этого не были вместе. Думали, что стеснялись открыто миловаться, поэтому в ответ тактично не акцентировали. Что-ж, позже они узнали, как мало знали о границах нашего стеснения. Так и летели месяца. За кучей работы, меж которой, как глоток свежого воздуха, были встречи с моим майором. Откинувшись на стуле, я жадно задышала, пытаясь отделаться от прошлого. Опрокинув стакан мутной воды, закашлялась. Холодает. Поспешно накинула на себя кем-то оставленный на спинке армейский тулуп. Не знаю, думал ли обо мне тот, кто оставил его, но приятно. Интересно, а приятно ли сейчас майору? Знает ли он, что я думаю о нем прямо сейчас? Каждую свободную минутку думаю, каждый сантиметр мой и каждая моя клеточка живет мыслью о нем. Хотела бы я оказаться рядом. Скоро ли мы встретимся? В комнате повисла тишина. Кран вновь прекратил капать, а лампа прерывисто замигала, собираясь перегорать, но снова загорелась. Я теплее укуталась в тулуп. На четвертый год войны, когда все жители уже оставили надежды на скорый конец, произошел переломный момент в ходе ее сражений. Появился ничтожный шанс на победу. Раньше не было и такого, поэтому воодушевленный результатом правитель приказал пустить все силы на сражение близ восточной железной дороги. Я никогда не имела привычки переживать за кого-то, но теперь в моей жизни появился человек, страх за жизнь которого был сильнее страха собственной смерти. Его вот-вот должны были повысить, мы планировали праздновать сразу после возвращения. Помню шутила, что это откроет новую ветвь в наших отношениях, ведь теперь он станет моим подполковником. Говорила, мол, не звучит-не звучит. Можешь ли ты отказаться от повышения? Дура. Помню, как читала перед сном молитву о его благополучии, стараяся скорее заснуть, мучаясь от страхов. Так прошла неделя, потом вторая. А потом мне пришло письмо. «Приносим соболезнования, четыре дня назад..» Дальше не помню. Да и вообще ничего после этого не помню. Я и не жила больше с тех пор. Так, существовала. Бесцельно для себя, но с целью для общего. Сражение тогда проиграли, а погибшего посмертно повысили. И пусть умер он подполковником, для меня он навсегда останется моим майором. Прямо за окном светит неестественно яркая луна. Будто светодиод вставили. Уже и не помню такой, а может, я никогда и не хотела запоминать. Смахивая накатившие слезы, подхожу впритык к разбитому стеклу, всматриваясь в различимую в полутьме разруху. Мой дом. Его больше нет. Мое пристанище уничтожено, мне больше нечего защищать, нечего ценить, не в чем найти успокоение. По телу разливается необъяснимая мне бурлящая нега, мне страшно. Страшно хорошо. Так не бывает. Для меня такого больше нет. Чувствую чье-то присутствие, но упрямо продолжаю смотреть, не обернусь. Не хочу, опять боюсь. Покалеченные умы, созданные этой войной. Они ломают нас, стремительно и чужими руками. Перетирают в пыль, сжимают в точку, так не бывает. Так не должно бывать. По щекам моим льются горькие слезы, ноги не держат, ткани тулупа не греют. Истерия бьется во мне, не оставляя шансов на побег. Чувствую, как начинаю задыхаться, нервно трясусь. И в этом совершенном хаусе, пыточном полете мыслей и домыслов, вдруг ощущаю тепло своей продрогшей спиной. Я обессиленно опускаюсь на пол, совершенно бесстыдно протягивая блаженный стон. Мой дом... еще цел. Сладкая безмятежность течет по моим венам, голова пуста и, кажется, в эту секунду во мне чистое счастье. Я устало открываю глаза, будто чувствую в этом потребность. Вижу мираж. —Это ты? На нее смотрит он. «Она» не допускает и мысли, что оно взаправду. Тянет свои руки, обвивает шею. Молчит. Теплый. —Ты вернулся ко мне, мой йорик? Я тебя так ждала, знаешь.. Смотрит на него околдованная, целует нежно в лоб, в щеки, в скулы. Аккуратно, будто поверить не может, проверяя. Боясь, если пожадничает, мираж растворится. —Ты правда пришел? Это ты? В прочем, знаешь, все равно, если это сон. Мне не снятся сны с тобой. Это очень меня печалит. Прижимается к нему крепко, пьяная, насытится не может. —Только не уходи, ладно? Я без тебя не проживу, слышишь? Смазанно, словно разучившись, целлует в губы его, зажмурившись. Плачет, роняя слезы на его щеки. —Это приказ. Да, совершенно точно, приказ. Понял? Ты должен исполнить его, мой майор. На рассвете комната залилась прыгающими по мебели солнечными лучами, Эльфельм уже давно не видел такой ясной погоды. На утро лекарку обнаружили за тем же столом. Она не дышала, застыв с карандашом в руке, лицо ее трогала легкая улыбка.