Часть 1

      В действительности всё не так, как на самом деле. Станислав Ежи Лец       Ту ночь, когда я родился, я помню настолько хорошо, насколько это возможно: тёмное небо в звёздах, холодный ветер и тёплые нежные прикосновения моей матери. Правда, тогда я ещё не знал, что это такое и как оно называется. Имена всего сущего я узнал потом. Узнавал постепенно по мере взросления, как все дети.       Я рос как все дети нашей семьи и нашего большого клана — бегал, играл, резвился вместе со всеми, ссорился и мирился с друзьями, пытался не слушаться старших. В том месте, где мы жили тогда, было много хорошей еды и чистой воды. Со временем я начал понимать, красоту нашей зелёной долины и гор вокруг неё. Моя мать казалась мне самой прекрасной в нашем клане. И самой доброй. Детство моё было беззаботным. Я был любопытен и непоседлив, как все дети. Это любопытство однажды и послужило толчком к началу моего взросления: в очередной раз окинув взором нашу долину, я вдруг задумался, а что там, за кромкой искрящихся снегом горных вершин? Можно ли перейти через них? И что встретит меня на той стороне? А если одолеть высокие горы невозможно, то можно перейти через зелёные холмы с другой стороны. Такие мысли несколько дней бродили в моей не слишком умной по малолетству голове. И так замучили меня, что я решился развеять свои сомнения.       Твёрдым шагом направился я к краю долины в сторону холмов. Я не думал, что в дальнюю дорогу нужно собираться, я не знал, как буду преодолевать трудный путь, — ведь на тот момент я был ещё почти ребёнком, а детям всё нипочём. И когда я дошёл почти до края долины, дорогу мне заступило странное и страшное существо. Оно было похоже и непохоже на взрослыйх нашего клана. Конечно, оно было больше меня, но пугало оно не этим. Заступивший мне путь что-то рявкнул на незнакомом языке своим низким грубым голосом, и страх сковал мои члены. Я словно прирос к земле. Следующий его окрик привёл меня в чувство: я подпрыгнул на месте, развернулся и со всей своей юной прыти побежал к своей семье. Опомнился я только у бока моей матери. Она ничего не сказала мне, лишь погладила по голове. Зато один из старших, случившийся рядом, заметил мой страх и смущение.       — Ты хотел дойти до края долины, малец? — спросил он у меня.       — Д-да, — еле проблеял я от страха.       — А может, и уйти из нашей долины? — продолжал он.       Я только кивнул в ответ.       — Не стоит этого делать, юноша, — назидательно произнёс он. Я с удивлением воззрился на него, а он продолжил: — Вон, посмотри, видишь того, кого прозвали Колченогим?       Я кивнул.       — А знаешь, как он охромел?       Я отчаянно замотал головой.       — Он тоже мечтал дойти до края долины и перевалить через горы. Но на его пути встали Охранники. Да-да, не делай таких больших глаз, охранников здесь несколько.       В тот миг страх вновь обуял меня. Если один Охранник наводит такой ужас, то как же жутко столкнуться с несколькими!       — И-и… Что было потом? — еле сдерживая дрожь спросил я.       — И они наказали его! — сурово ответил старший. — Ты даже представить себе не можешь, как он кричал от боли!       — С тех пор он хромает? — с замиранием сердца спросил я.       — Да, — печально кивнул старший.       Остаток дня я следил за Колченогим. Я просто не в силах был оторвать от него взгляд, и сердце моё наполнялось страхом и жалостью. Жалостью к нему и страхом за себя — ведь и меня могла постигнуть та же участь.       На следующий день я уже не смотрел на Колченогого, зато стал высматривать Охранников. Их и в самом деле оказалось несколько, и все они были как на подбор большими и сильными: мощные шеи, длинные ноги, мускулистые плечи, — всё это давало понять, что мне никуда не деться из нашей долины, и это повергало меня в уныние.       С тех пор что бы я ни делал, куда бы ни шёл, краем глаза я высматривал ближайшего Охранника. Детская беззаботность ушла от меня бесповоротно.       Как-то раз, увидев, как один из Охранников твёрдо и уверенно проходит сквозь толпу, я в сердцах пожелал ему и всем из его племени пропасть насовсем. И, видимо, я произнёс это слишком громко, потому что один из старших, случившихся рядом, зло цыкнул на меня:       — Не смей! Не смей так говорить! И думать не смей!       Я с удивлением воззрился на него.       — Но ведь без них станет лучше! – возразил я. — Они никому не причинят больше боли!       — Что ты понимаешь, малолетка! — всё больше и больше распалялся старший. — Только Охранники могут защитить нас от врагов!       — Врагов?       — Да, врагов! Которые приходят ночью и убивают нас! Или уводят с собой! И ни один ушедший ещё не вернулся, — печально закончил старший.       — Э-э не-ет, — вступил в разговор другой старший, — кое-кому удалось сбежать от них и вернуться. Вернувшаяся рассказывала такое, что многие слышавшие потом долгое время вскрикивали во сне. А я не возьмусь повторить. Тогда я был младше, чем ты сейчас.       — Но Охранник же покалечил Колченогого, — возразил я скорее из подростковой вредности, чем из чувства справедливости.       — Того, кто его покалечил, потом за это наказали. Его увели, и больше его никто не видел, — сказал старший и добавил: — но это не значит, что такое не может повториться.       — Кто? Кто может наказать Охранника?! — изумился я. — Кто может быть таким сильным?!       — А вон смотри, кто всегда ходит по краю долины. Его даже охранники слушаются.       Я посмотрел туда, куда показал старший, и сердце моё захолонуло от страха. И как я мог не замечать его! Воистину, надо было быть глупцом. Но теперь я стал постоянно держать его в поле зрения. И держаться от него подальше.       — Мы называем его Наблюдателем, — продолжал тем временем один из старших, — и ужаснее него только враги.       Я долго не мог отвести взгляда от Наблюдателя — иногда уродливое и страшное привлекает внимание больше, чем красивое. Но там и было на что посмотреть: Наблюдатель состоял из двух существ. Да, именно так. Прямо у меня на глазах он, пробежав почти половину долины, разделился на два существа, которые разошлись в разные стороны, будто никогда не были единым целым. Мне пришлось приложить усилия, чтобы отвернуться.       А некоторое время спустя я увидел, что Наблюдателей тоже было несколько. И это наполнило мою душу ещё большим страхом.       Но в тот момент изменилась не моя жизнь, изменилось лишь моё восприятие жизни. Если отвлечься от созерцания Охранников и Наблюдателей, то жизнь всё ещё оставалась прекрасной: много хорошей еды, чистая вода в реке, а с некоторых пор моё внимание стали привлекать и женщины нашего клана. Наши женщины были очень красивы. Правда, пока для них я был малолеткой, недорослем.       Но постепенно еды в нашей долине становилось всё меньше и еда становилась всё хуже. Грядут большие перемены, шептались старшие. Скоро большой переход, судачили женщины. Всё это будоражило меня и наполняло душу тревогой. Когда я стал расспрашивать старших об этом большом переходе, мне отвечали, что я молодой и сильный, а значит должен одолеть все трудности.       — А вот Колченогий перехода не переживёт, — вздохнула одна из женщин.       — И что? Что будет? — продолжал я свои расспросы, ведь тогда я ещё не знал, что такое смерть.       — Не знаю… Не знаю! Не спрашивай! — раздражённо и испуганно ответила женщина и поспешила отойти от меня.       Страх страхом, но любопытство юности бывает неодолимым. И ужас притягивает не меньше красоты, а то и больше. Поэтому я стал следить за Колченогим, ждать, что же произойдёт.       И оно произошло. Наблюдатель в очередной раз разделился на два существа, и меньшее из них направилось в нашу сторону. Я готов был спорить на что угодно, даже на собственную голову, что он идёт именно к Колченогому. Окружающие тоже поняли это и со страхом расступились. И только сам Колченогий остался стоять на месте: то ли застыл от страха, то ли до самого конца не мог поверить, что жизнь его завершится здесь и сейчас.       Наблюдатель схватил его и повёл к своему странному сооружению. Я тихонько последовал за ними, но у самого сооружения дорогу мне опять преградил Охранник, и я не увидел, как Колченогий был утащен за сооружение. Наученный опытом предыдущего столкновения с Охранником, я отступил, впрочем, не отходя далеко. Не знаю, чего я ждал. Я просто любопытствовал, но сердце моё замирало от страха.       И я дождался.       Из-за сооружения донёсся короткий резкий вскрик. Я вздрогнул и огляделся по сторонам: все продолжали заниматься своими делами и делали вид, что ничего не произошло. Но я чувствовал их страх и напряжение. Казалось, что ещё немного — и всё побегут, понесутся быстрее ветра от этого ужасного места. Но вокруг были Охранники. И никому не хотелось попасть на место Колченогого. Я развернулся и пошёл прочь на подгибающихся ногах. И тут меня догнал ужасающий, тошнотворный запах палёной плоти. Я обернулся. Ах, лучше бы я ушёл подальше и ничего не видел! Но судьбе угодно было подвергнуть меня ещё одному испытанию: я увидел, как Наблюдатель вышел из-за своего сооружения и отбросил в сторону голову Колченогого. Охранник жадно подхватил её и унёс подальше. Я даже думать не хочу, что он сделал с ней. Но ночью я слышал, как ругались и дрались Охранники.       Но Большой Переход выбил из моей головы лишние мысли и переживания. Нет, я ничего не забыл, но ужас поблек и уже не вызывал дрожи в ногах. Теперь ноги дрожали от усталости.       Мы всем кланом шли целыми днями, с самого раннего утра до самого позднего вечера. Мы все были на равных, даже Охранники, даже Наблюдатели, которые присоединились к нам. Поесть мы могли только рано утром перед дорогой и поздно вечером, когда останавливались на ночлег. Раньше я боялся даже думать, что едят Охранники и Наблюдатели, но теперь я понял, что во время перехода они голодают. Удивление вызывало то, что при этом они не теряют сил.       После многих дней пути нас оставили отдыхать в одной из долин на целый день. Я обрадовался, сочтя эту долину концом нашего путешествия, но старшие разочаровали меня.       — Дневной отдых это только половина пути, — сказали они.       — Но почему бы нам не остаться тут? — спросил я. — Ведь эта долина ничуть не хуже той нашей.       — Спроси об этом у Наблюдателя, — фыркнул один из старших и добавил: — если осмелишься.       Я посмотрел в ту сторону, в которой расположились Наблюдатели, и понял, что никогда не осмелюсь приблизиться к ним по доброй воле — слишком явственно мне вспомнилась голова Колченогого.       Но всё рано или поздно заканчивается, подошло к концу и наше путешествие. Мы пришли в одну из долин, где и остались на долгий срок. Я не хотел бы уходить из неё, но старшие подтвердили мои опасения: когда в этой долине закончится еда, мы пойдём назад. И снова от долгой ходьбы будут болеть ноги, снова весь дневной переход до самой вечерней остановки мы будем мучиться от голода и жажды, а охранники снова будут покрикивать на нас, ввергая нас в ужас.       Несколько дней на новом месте мы провели в спокойствии и сытости, и я уже думал, что так оно и будет до самого следующего Большого Перехода, о котором предупреждали старшие. Но в один из дней к нашим Наблюдателям пришли ещё несколько и стали просто гонять нас по долине. Я хотел спросить у кого-нибудь из старших, чего хотят Наблюдатели, но меня всё время оттесняли от них. В конце концов я увидел, что нахожусь в толпе своих ровесников отдельно от старших. И отдельно от женщин нашего клана. Это открытие не прибавило мне спокойствия, особенно тревожил обречённо-покорный вид старших. И женщины! Их тоже разделили на молодых и старых! И где-то среди них была моя мать… Ох, как же давно я видел её! Всё это время я не вспоминал о ней. Даже во время перехода я думал о чём угодно, только не о ней. Но сейчас я стал так нуждаться в поддержке, что начал выискивать её в толпе… и понял, что совершенно не помню её лица. И мне стало ещё горше. А потом старых женщин куда-то увели. С ними ушли и некоторые Наблюдатели с Охранниками. А старших просто отделили от нас.       Я стоял и не чувствовал ни голода, ни жажды. Даже страх ушёл куда-то. Я не чувствовал ничего. Я просто смотрел вдаль перед собой. И вдруг понял, что там творится что-то неладное: оставшийся Наблюдатель сидел на большом камне, а самый большой и сильный охранник сидел на земле напротив него. И они разговаривали! Нет, они не произносили не звука, но явно вели какой-то диалог. А потом Наблюдатель заговорил. Заговорил с Охранником так, как говорил с другими Наблюдателями! Но ведь все знают, что Наблюдатели разговаривают только друг с другом! И никогда с нами! И редко когда кто-то из Охранников удостаивается короткого окрика. Колченогий потому и молчал, когда его уводили, что знал — умолять Наблюдателя бесполезно.       А тут Охранник с Наблюдателем сидят глаза в глаза, и Наблюдатель говорит и говорит, и говорит. А потом! Потом они вообще стали трогать друг друга! И так долго задерживали прикосновения, что мне почудилось, будто они сейчас соединятся в одно существо. Ох, нет, это было бы совершеннейшим кошмаром. То, второе существо Наблюдателя было мирным. А что было бы, объединись два зла?       И этот кошмар чуть не наступил, но это соединение прервал топот и резкий крик. Наблюдатель с Охранником отпустили друг друга, а из-за холма показался ещё один Наблюдатель. Он снова вскрикнул и быстро подбежал к нашему Наблюдателю с Охранником. Пришедший Наблюдатель разделился на двоих по обыкновению, и они стали о чём-то говорить. Это немного успокоило меня своей привычностью, и я опустил глаза.       Вновь взглянул на них я только тогда, когда пришедший Наблюдатель соединился со своим вторым существом и убежал. А наш наблюдатель твёрдым шагом направился в нашу сторону. На краткий миг мне показалось, что это уже с нами было. Но нет, было похожее, но не здесь. А где? И когда?       Тогда, когда он шёл забирать Колченогого.       А теперь он идёт ко мне. ****      Старый чабан Исмаил Абдурахимов сидел на большом камне у входа в свою палатку, и оглядывал отару. Ай, хорошо! Хороша отара! Все овцы одна к одной — чёрные, гладкие, высокие, широкогрудые и широкоспинные. Один сплошной ковёр чёрных спин. Белыми пятнами выделяются несколько коз, но на овцах ни единого пятнышка. Ни единого! Гиссарская порода. Это для кого-то там чёрное золото — это нефть, а здесь чёрное золото — это гиссары.       Вся семья, да что там семья, весь кишлак стал жить хорошо, когда привезли овец из Гиссарской долины. И старший брат Исмаила, мир праху его, ездил тоже. Тогда, после гибели отца, он стал старшим мужчиной в семье. А впервые их с братом назвали «дахмарда» — десять сил, когда они вдвоём перегнали отару кишлака на летнее пастбище. Исмаилу было шестнадцать лет, его брату — восемнадцать. Отара была не слишком велика, всего-то пятьсот голов, и те были собраны всем кишлаком. Но за месячный переход по горам после скудного зимнего пастбища не потерять ни одной овцы — это и впрямь нужно было иметь десять сил. Десять сил и три собаки.       Давно это было. В прошлом веке.       Сейчас в отаре три тысячи голов, и они принадлежат только семье Абдурахимовых. С гиссарами кишлак разбогател, у каждой семьи своя отара. Сегодня семья поработала на славу: все чабаны семьи отделяли старых овцематок от ярок, старых баранов от молодых — одних на продажу, других на костяк новой отары, третьих на племя. Теперь в семье Абдурахимовых каждый мужчина старше восемнадцати лет — дахмарда. И в стае приотарных псов десять матёрых кобелей, а вожак стаи даже заслужил собственное имя — Алтын — когда взял вожака стаи волков один на один.       — Золотой ты пёс, Алтын, — устало произнёс дедушка Исмаил, обращаясь к сидящему напротив псу, — не потому золотой, что жёлтый. А потому, что золото ты, а не работник. Настоящий саги-дахмарда.       Пёс облизнул кончик носа и шумно вздохнул.       — Во-от, и ты устал, — продолжал дедушка Исмаил, — много сегодня работы было. А ты уже старый пёс. И я уже состарился. Я тоже устал.       Пёс вздохнул ещё раз и отвёл глаза.       — Я думаю, это мой последний переход. Мне есть на кого оставить дело. У меня уже внуки ходят с отарой. Да и у тебя в стае молодняк есть. Сколько лет ты ходишь с отарой?       — Фы-фых, — выдохнул пёс.       — Да, уже больше десяти лет! И ещё года три-четыре будешь в силах. А мне уже пора. Нехорошо быть обузой у собственных детей и внуков.       Пёс почесался за ухом.       — Везучий ты, Алтын. Родился при отаре, выжил и живёшь при отаре. Помрёшь тоже при отаре. А я родился в кишлаке и помру в кишлаке. Там суетно, дымно, тесно… А здесь даже дышится легко.       Пёс вздохнул в очередной раз и завалил задние лапы на сторону.       — А помнишь, Алтын, как геологи приезжали? По-омнишь, — дедушка Исмаил заулыбался, — помнишь, как Юрий-эфенди тебя научил лапу давать? Дай лапу.       Дедушка Исмаил протянул руку, и тяжёлая собачья лапа легла в заскорузлую ладонь.       — Хорошая у тебя лапа, Алтын. Большая… Слушай, Алтын! А может, пойдём со мной в кишлак, а? Вместе будем под навесом в тени сидеть, плов кушать, чай пить. Я с тобой пловом поделюсь. Здесь хлебом делюсь, так неужто там пловом не поделюсь? Будешь дремать рядом со мной. Не бросишь меня, Алтын? Здесь с медведем дрались, не бросил. Там со скукой бороться будем тоже вместе, а?       Вместо ответа Алтын подобрался и глухо гавкнул, глядя куда-то за спину дедушки Исмаила. И через минуту замахал обрубком хвоста.       — Э-эй! Э-ге-гей! — донеслось издалека, и с холма спустился всадник. — Салам алейкум! Бараката, дедушка Исмаил!       Подросток лет двенадцати остановил коня рядом с дедом и лихо соскочил на землю.       — Алейкум салам! — как взрослому ответил дедушка Исмаил и добавил: — Смотри коня не запали, сорванец Алихон. С чем пожаловал?       — Бабушка Зайнаб велела кланяться! — ответил Алихон. — Кунжутными лепёшками! И сухим инжиром! — восхищённо добавил он.       — Вечно ты голодный, сорванец Алихон, — проворчал дедушка Исмаил, — прямо как щенок. Всё-то тебе до еды. А на словах-то что велела передать?       — А передать велела, что геологи приехали. Юрий Константинович. И ещё люди. И мазь тебе привезли от спины. И бабушке Зайнаб от коленок. И радио! прям настоящие!       — Ай, спасибо за добрую весть! Ай, спасибо! За такую весть можешь взять лепёшку. И бабушке Зайнаб скажи, что всё передал. А Юрию-эфенди передай от меня бараката во всех делах! И пусть бабушка Зайнаб ему скажет, что я их всех завтра жду. Плов будет, молодой барашек будет. — Дедушка Исмаил воздел указательный палец: — Беседа будет. Всё будет.       — Передам, дедушка Исмаил! Всё передам!       Пацан почесал Алтына за ухом, вскочил на коня и был таков.       — Вот видишь, Алтын, и на нашей улице праздник, — довольно произнёс дедушка Исмаил, — хорошего человека встретить всегда праздник. А Юрия-эфенди ты должен помнить. Это он тебя зашивал, когда тебя медведь порвал. И уколы делал. Считай, ты ему жизнью обязан. Хороший он человек, учёный человек. Хоть и не врач. А много чего умеет. Всё, говорит, в жизни пригодиться может. Особенно, если в поле ходишь.       — Ау-мау-вау! — бархатным баритоном ответил Алтын и вновь замахал хвостом.       — Вот и я о том же. Ну ладно, посидели и хватит. Я дорогим гостям барашка пообещал, надо сегодня хорошего выбрать.       Старый чабан Исмаил Абдурахимов тяжело поднялся и пошёл выбирать молодого барашка. Старый рыжий пёс побрёл вслед за ним.