Дождливый дедуля

Что ж, я уже в достаточно уважаемом возрасте, девчушки и мальчишки. Вчерась стукануло мне аженно девяносто ж шесть годочков, годиков, чего и вам желаю. Да, хотя и не желаю, сдохните пораньше, особо не мучаяся, ну а чего ж такого, аки щас-то живем: вода – дерьмо, воздух таков же. Это у нас в 1919 годике, когда мамка меня от беленького офицеришки прижила, нормально с едой было. Прижали писюнчики свои в восторге? Да что уж мне там теперь-то скрывать, в мои-то девяносто шесть годков. В браке мамка моя официальном состояла, как сейчас поговаривают, в книге церковной расписаны они с папанькой были, да только сгинул он потом скоренько по делам своим, два рубля у еёйного отца взявши. Да так и осталась маманька с этой записью и четырьмя нами, детишками. Но опосоля это было. А что, нормально мы жили, пока корову у нас не увели по нуждам, как сказано было, государственным. Таки и я вот потом, я ж храмотный, аженно три класса церковно-приходной школы закончил, нащупал так сказать пульс на шее, как у нас доктор говаривал, государево – значится самое важное, лучшее. Жили мы с матушкой и остальными её отпрысками в деревне. Название деревни, и не надо тут смеяться, настоящее – Кишкино. Да, а что у вас, читателей, кишок нету? Так и звали нас, кишкинские, кишки, да только фамилиё у нас ж другое было, уж не знаю, то ли по матушке, то ли по тому беленькому, что с ней в игры интересные играл. Так короче, вон оно чёсь. Сами ж умишком понимаете, что война потом была. Прошел. В тылу кусок хлеба зря не ел. Воевал, ранен был, не трутень-то я по жизни. Ох, а девчонок-то мне сватали! Но знал я, что судьбинушка моя – найти свою любимую, единственную, как у лебедя любовную пару. Войну прошел, домой вернулся и нашел. Гордая, статная, красивая, аки лебедушка была моя Ниночка. Таки вот и была же ж к нам судьбинушка благосклонна, дщерью нас с Ниночкой одаривши. Уж, не буду греха таить, любил я её так, Ниночку мою, что сердце кровью заходилосси. Ниночка – и жена, и дочки мать, и друг ты ж мой сердешный была. Но, хоть я и старше, да ушла Ниночка моя ранее меня. Тужил я, конечно, крепко тогда. Уж как мог, так и тужил. Горевал, ни на одну потом не глянул, хоть и подсовывала мне и судьба, и соседки, да и родня подсобить пыталася. Не надобно оно мне было – счастия нагулянного, лишь Ниночка моя ненаглядная в глазах стояла. Но была за мною, грешным, особенностя одна. Заговаривать я умел. Дождь вызвать, ветер наслать, корову успокоить, теленочка принять на руки мягко. Умел. Уж и матерь не знала, в кого я такой урод уродилсси. А вот ж надо ж, жил и был. Умел, но скрывал, прятал. Уехал-то я из Кишкина-то мого, да на совсем. На заводе пристроилсси. То токарем, то слесарем, разряд дали. Ну, нормальный дали. Работал. До пенсии, а как ж исчо? Участок под картошку взял. С Ниночкой моей батрачили тама, пока голуба моя жива была, ну как убитые. А дочь-то что, в инхенеры подалася, рисует там что-то карандашиком черным. Нормально рисует. Награду какую-то получила. Да не понимаю я в энтом ничё. Но молодец, доча. Время идет, хорошо рисует-то. Говорит, чертеж это. От слова чёрт что ль? Тоже душу за бумажки продала? Нет, ошибся я, зря напраслину возвел, это типа рисунки такие, но уровня выше. Да что уж я, с моими-то тремя классами церковно-приходной. Читать стал. Про Луну аженно читал. Библиотеку покупать домой начал. В профком устроился, денег не брал, на работе же, всё тот же завод. Честным был. Порядошным. Не крал, не брал. Баб если кто насильничать пыталсси, защищал усегда. Нормально всё было, а вот когда мне к 80 стукнуло, дочери, да детЯм ёйным рассказал, одна внучка пробовала, не получилоси. Ну, энто ж от глубины души моей. Я ж не просто злым был, я и коров лечил. Моженно и она б смоглася, да где же коров-то в городе найтить? Но, остальные не поверили, не стали брать дар-то мой…. И, короче, мил человек, пришла и моя пора помирать. А как помирать-то, если никто не берет твой дар, проклятье твоё колдунское? В общем, не придумал я ничего иного. Засуха тогда стояла, помнишь, может. А помирать-то всё равно надо. Так вот и решил я стать для людей дождем. А то что жа энто тако? Коров-то таки в городе нетути, некого лечить. А помогать-то надо-ть… И решил я… Стану-ка я дождиком полезным. ЛюдЯм надо, а мне-то уже все равно. Помираю ж… И грянул гром. Тучи набежали сначала, как обычно, я потом я просто перешел в иной мир, растворившись в этом сладостном чувстве. Я – более не человек, и я – свободен. Я – дождь, я теперь и снова и опять, я - тот самый дождик, когда вы просто в своём дурацком мегаполисе забыли зонтик. О, но я ведь не настолько прост. Я – ливень, я могу полить все газоны города, налить волы в пруды и иные водоемы на радость живущим там рыбкам и иным милым безобидным существам. Я – сладкая влага, которая проливается в пустыне, которая помогает сохранить свежесть девичьих губ, что под видом фоторепортера приехали куда не надо было бы. Я – счастье бабушки Иегерри, в той самой жаркой стране, где никто и никогда не разводит ни огороды, ни цветники на свой страх и риск. А она, красавица чернобровая и чернокожая, рискнула. А тут я – такой удобный, своевременный, ласкающий не только её кожу, когда она танцует под моими волнующими сердце влагами, что падают с неба… Я – позволю ей основать репутацию, я орошу её посадки. Я помогу ей доказать, что она права. И женщина может бороться за счастье и перспективы! Понравилось? Но я, аки стамши влагою с небес ссыпающейся, не только добрые дела делаю. Я ведь теперь – просто дождь. А уж кто меня призывает, Бох мой дорогой али Диавол – откудова ж мене знать-то, неразумному и убогому. Я рассыпаюсь каплями сверху, я – разумен, я могу думать и сопереживать, но я не могу никому помочь, помимо растений, которые я отныне и во веки веков, похоже, должен питать. Я – просто дождь… И я вижу то, о, я хотел этого избежать. Он несет эту девочку в свой замызганный кровью внутри фургон. Я всегда против подобных вещей, но разве я могу на что-то повлиять? Но, как оказалось, я - могу… И я влияю. Я, как сказали эти, что роются на месте её исчезновения, я – смыл все следы. Я – пособник, я – отвратителен самому себе, я – помог этому уроду… Я никогда не хотел этого ни для кого. Убийство, насилие, похищение. Я всегдась пыталсси быть добрым. Да, комаров я давил, но даже курей не резал. Но, убить так, убить и в итоге не получить даже заслуженного наказания, потому что дождь в моём лице смыл все следы? Нет, не, пожалуйста, я не хочу быть дождем. Я готов быть кем и чем угодно, но только не им – пособником всякой преступной братии. Нет, за что мне такое посмертие? Я не хочу, я не могу… И сколько мне ещё быть дождем? Ах… пока никто не примет мой дар… Возьмите! Прошу! Таки ж читаешь, диточка? Так возьми ж ты моё проклятие. Бери, не тушуйся, не надобно оно более никому, окромя тебя, читателя. Бери-бери, не стясняйсси. Мои-то чёто брать не стали, побрезгововали дедом-то и даром его. А ты – возьми. И будет-таки у тебя совсем другая жизнь. Возьми. Бери. Да ж возьми ж ты ж уже… Берёшь? Ну и не плакай и не жалуйсси потом! Када помрешь, аки я – дождем станешь, на землю прольесси, пахота у народа будет, урожай, словом добрым, можешно, кто и вспомнит словом добрым. А можешно и нетути, люди, они ж, скоты неблагодарные.