-

Дорогая Пруденс... не откроешь ли ты свои глаза? Пальцы постукивают в ритм песни из наушников по маленькому выступу у окна автобуса, губы размыкаются, почти что вслух шепча вместе с Ленноном, а глаза устремлены в давно бледнеющее небо, потерявшее свои насыщенные закатные краски. Оно темнеет, ускользает от него за пролетающими кронами деревьев и вновь является взору, с каждым разом всё сильнее наполняясь глубоким синим. Шум внутренней тревоги гаснет, и он выпускает из головы то, как минут десять назад печатал сообщение подрагивающими от напряжения пальцами, как делал то же самое около получаса назад. Дорогая Пруденс, не позволишь ли ты мне увидеть твою улыбку? Проехав ещё минут 5, автобус начинает тормозить в абстрактно пустом возле посёлка месте, видимо, обозначающем остановку. Бернера чуть жмёт вперёд, он смотрит широко распахнутыми глазами то между сиденьями, ближе к водительскому месту, то опять в широкое окно, в котором видно маленькие, кучно стоящие домишки. Хватает рюкзак левой рукой, достаёт из уха наушник и готовится вставать. — Satul Spikelet , — оглашает сипловатый голос водителя где-то впереди салона. — Сэр, это ваша, — более настойчиво обращается по-английски специально к Моблиту. Чуть замявшись, пока пролезает через сиденье от окна, спешно проходит дальше по практически пустому салону к двери, что находится прямо справа от водителя. Шагнув на ступень, оборачивается через плечо на смуглого мужчину средних лет, в чёрных волосах и щетине которого прослеживается серая седина, а глаза, скрытые чёрными очками, должно быть, смотрят на него с долей усталости. Парень благодарит на румынском и вылетает за дверь, ступая белыми кроссовками на дорожный асфальт. За первым шагом следует глубокий вдох в надежде ощутить чистейший загородный воздух новой для себя страны, но чувствуется только мерзкий запах бензина и некоторая потерянность: куда надо приехать — приехал, но, открывая мессенджер на мобильном, видит, что Нанаба ни то что не ответила, даже в сеть не заходила. А на улице тем временем уже значительно похолодало, особенно после той дневной жары, на которой он чуть было не упарился. Дрожь в животе уплотняется, пока автобус, тронувшись, устремляется вперёд по пустому шоссе, на котором уже давно ни одной машины. Появляется ощущение, что машина едет в никуда, но это явно только ощущение, ведь не может общественный транспорт не иметь маршрута, да и люди, сидящие в нём, выглядят более уверенно, нежели молодой турист Моблит, около десяти раз спросивший на косом румынском, доедет ли он до этого посёлка и сколько это будет стоить. Благо автобус ожидал прямо у аэропорта и ему не пришлось искать его специально. Машина тем временем практически перестает отличаться от бесформенной точки в дали дороги. Под мрачным небесным навесом потёртый годами службы Вольво с красной полосой внизу кузова проезжает близь лесной рощи, которая разлеглась на той же стороне, что и поселение. По другую же сторону дороги — зерновое поле. Большое, раскидистое. При свете солнца явно выглядит красиво: по дороге сюда есть несколько полей, на которых можно было увидеть пасущиеся стада крупного скота. Он даже сделал пару мыльных фото коров на память. Пройдя пару шагов вдоль шоссе, останавливается, продолжая нервозно нажимать на кнопку звонка в выжигающем глаза экране телефона. Гудки, громкие в таком тихом месте, мгновенно разлетаются по этой пустоши, коей она, вероятно, только кажется, и даже шум придорожных камней под кроссовками не усиливает чувство спокойствия, чувство того, что он здесь и сейчас один. Нанаба, чёрт бы её побрал, обещала встретить его, но она не берёт трубку ещё со вчера, когда он собирался вылетать к ней. И как так вышло, что он не спросил точного адреса?.. Село-то небольшое, даже крохотное, больше похожее на трущобы: сплошные жилые домишки с сомнительной надёжности невысокими заборами да собаки, чей вой изредка до него доносится эхом. А больше ничего и не увидеть. Понадеявшись найти дом Наны так, он сходит с дороги, почти что бегом спускаясь по прохладной земле, и, ступив на протоптанную дорожку, поправляет на плече рюкзак. Благо, это было единственное, что он с собой взял. Рюкзак самый обычный, не походный, но туда хорошо влезло всё самое нужное: документы, деньги, пропитание и немного одежды — скромный набор для туриста, конечно, но и Бернер не богат, а остальное ему пообещали предоставить уже на месте. Прошаркав по тропе до ближайших одноэтажных, как и прочие, домов, парень задумывается о том, чтобы постучать или хотя бы заглянуть в окно, но приходит к мысли, что долбиться к кому-то в такой час — не лучшая затея, ведь света в окнах нет — все спят. Пройдя чуть дальше вдоль подкошенных заборов, решает: поиски предстоит проводить в гордом одиночестве со звёздами наперевес, надеясь, что Нана оставила ему какой-то опознавательный знак во дворе или на калитке. Где-то вдали, близь деревьев, внезапно запевает тоненько пташка, разрывая шорох кроссовок о прохладную земь. Ночной еле прохладный воздух, как глоток чистой воды, приятно разливается по телу. Простецкие домишки строятся неровным рядом, из мрака показывая свои однообразные черепичные крыши и закоптившиеся дымоходы. Скособочившиеся заборы покрыты то ли хмелем, то ли девичьим виноградом, где-то даже завязались розоватые вьюны, скрывающие за своей нежностью подгнившие доски и железные прутья. Моблит проходит мимо, иногда цепляет веточки сумкой, а они неприятно натягиваются, таща за собой забор, и довольно громко отцепляются, заставляя доски скрипнуть. Он и не заметил, как дошёл ближе к окраине деревушки: в этом направлении она оказалась невероятно короткой, буквально в пять домов. Здесь закачалась на ветру высокая трава колосьями, что расстелилась бесконечным полем, под лунным светом не видать краёв, слышно только притаившихся сверчков, что стрекочут где-то близко и одновременно далеко. Дома пошли пореже и постарее, а ещё... шаги. Отчётливые такие шаги, медленные и размеренные, они где-то за углом, и вызывают в парне страх вместе с волнующим интересом. Решив узнать, кто же их обладатель, Моблит ускоряет шаг чуть ли не до бега, приближается к углу забора, хмуря от напряжения русые брови, скоро заворачивает за угол и всматривается в спину: не Нанаба. Незнакомка в каком-то чёрном одеянии, не очень похожем на одежду людей в этих краях, останавливается, невозмутимо поворачивает лицо и, перебивая его дыхание, приветливо, насколько это возможно при её облике, произносит: — Bună seara. Моблит замирает, приоткрыв губы. Отбрасывая даже мрачноватый вид дамы, ситуация всё равно обещает быть нервозной: пусть он и поучил румынский в силу своих возможностей и времени, но самостоятельно вести диалог он не сможет, а говорить по переводчику — нелепо. Несколько глупо таращась на неё, понимает, что с ним вообще-то поздоровались, и ему, как порядочному молодому человеку, стоит сделать то же самое, а заодно и обозначить, что язык ему знаком на уровне справочника фраз для туристов. Сглотнув сухость в горле, медленно повторяет за ней, щурясь то ли от неловкости, то ли от попыток рассмотреть её получше: — Buna seara, domnișoara... — заминается под её пристальным взглядом, но спустя мгновение решает, что может попробовать предложить ей перейти на английский. — Tu vorbeşti engleză? Тёмные глаза, почти ему невидные, глядят, должно быть, внимательно, изучают его с ног до головы, отчего в нём появляется странное желание съёжиться. Стёкла небольших очков отражают слабый лунный свет из-за тонкой пелены облаков. Ветер гудит в ветвях невысоких деревьев около них, и она слабо кивает ему. — На своем веку я повстречала стольких "англичан", что, кажется, могу считать его своим родным языком, — чуть ухмыляясь, женщина недолго смотрит на колыхающиеся верха деревьев, наслаждаясь шорохом листьев. Бернера это заставляет улыбнуться, кривовато и напряжённо, но с небольшим облегчением. Всё же они говорят на одном языке — уже замечательно, тем более в его дурацкой, но безвыходной ситуации. — Я, мисс, не местный, понимаете... — пытаясь смотреть в глаза, он всё равно осторожно осматривает её наружность, в особенности интересные детали — множество украшений на шее: как бусы, так и кулоны с... насекомыми? Чёрное, закрытое платье в пол, чуть ли не монашеское, через чур длинные рукава, за которым не видать ладоней. Незнакомка худощавая: почти бесформенное тело, будто притаившись за углом улочки, сливается здесь с пугающим ночным умиротворением. Недлинные каштановые волосы собраны назад, но некоторые пряди выпали из челки по краям, обрамляя вытянутое лицо. — Меня должна была встретить хорошая подруга, но сегодня я так и не смог до неё дозвониться, — в этот момент с груди стало стучать сильнее, ведь он только после этих слов понял, что так и не уверен в том, что с Наной сейчас. Ведь не может она специально не отвечать всё это время. Даже если бы что и случилось, могла встретить, кого-то попросить хотя бы... — и не знаю, куда теперь идти. Выслушав, женщина отходит ближе к краю дорожки, на которой стоит, так, что при желании может коснуться рукой чьего-то забора. Этим жестом она приглашает пойти рядом, встаёт в пол-оборота, глазами указывает близь себя, давая молчаливый намёк. Он глядит на неё, затем ей за спину: непроглядно чёрный лес стеной выстроился на той стороне, мертвенно тихо встал и молчит, даже не смея гудеть стволами старых деревьев. Молчит подозрительно усердно, подозрительно хищно. — Могу Вам, молодой человек, предоставить ночлег, — незнакомка глядит, как Бернер несмело делает навстречу шаги, и, не двигаясь, следует за ним одними глазами, — В этих местах очень одиноко, и чувствуешь себя порой чужим... Вряд ли Вас пустят в дом в столь поздний час, а я живу недалеко, правда, нужно двигаться через лес. Расстояние между ними сокращается с каждым волочащимся по земле шагом, пока внутри прорастает кричащее беспокойство под тихий шёпот полей, что разлеглись по правую от него сторону. Они шуршат колосьями, надрываются на сильных порывах беспокойного, свободного ветра. Её сложенные спереди на талии руки изящно прямы, как и отточенная осанка, а лицо, что стало куда виднее, всё так же созерцает, пугающе аристократичное. Они сравниваются. — Если Вас не затруднит. — Нет, совершенно не затруднит. Говоря по правде, я люблю принимать у себя внезапных гостей, — тонкие губы вытягиваются в чуть изогнутую полоску на лице — появляется приветливая улыбка. — Тогда пойдёмте? Пытаясь расслабиться, ведь, несмотря на пугающий вид, эта женщина кажется довольно обаятельной, улыбается уже уверенней, легко соглашается и плавно ступает вместе с ней по тропе. Теперь общий ветреный глас разбавляется тихими шагами по земле, а тишина между ними, наоборот, глухо залегает. Под деревьями света меньше, чем возле них, поэтому видимость, несмотря на то, что его глаза уже к темноте привыкли, просела — шаги становятся менее уверенными, что вызывает у женщины интерес и постоянную надобность посматривать на него. Грунт здесь каменистый, некоторые особенно острые и мелкие камни даже умудряются застрять в подошве кроссовок, из-за чего приходится на ходу ковырять её пальцами, марая те в холодной, влажной земле. Казалось бы, сколько раз бывал он ещё по самой юности (хотя и сейчас «мужчиной» назвать нельзя) на всяких заброшенных стройках, сколько с ребятами лазил по остаткам сгоревших домов, даже, бывало, ходил зачем-то на кладбища: не прямо заброшенные — в черте города — всё равно в тайне от родителей, но такого ощущения безжизненности никогда не ощущал. Может, причина тому — время суток, ведь лазили они с пацанами максимум до вечера, может, причина в том, что это лес, а не город, а, может, всё дело в компаньонше, которая своим спокойствием и молчаливостью несколько действует на нервы. Точнее, её облик вместе с молчаливым спокойствием нагоняет ощущение, что движется он не в свой ночлег, а в логово к психопатке, которая всех тут переубивала. Как бы бредово не звучало, но в его взбудораженной голове это очень хорошо ложится на ту местность, по которой они двигаются. С каждым новым шагом, пройденным деревом и небольшим изгибом тропы взору представляется всё больше пустующих домов, где годы нет ни воды, ни света; больше разваленных, посыпавшихся кусков стен, которые покрыты трещинами и паутиной. Скособочившиеся, посыпавшиеся дома почти что срослись с самой Матушкой-Землёй и всем видом дают понять, что уже десятки лет стоят бесхозными в этой далёкой глуши, отчего ощущение какого-то мистического присутствия щекочет нервы и холодном отдаёт в спину. И это несмотря на то, что ни в призраков, ни в вампиров он не верит: бред всё это потому что и выдумки, дабы детей пугать. Конечно, он не признается, что всё равно опасается и оглядывается по пути, а в поездке ловил себя на том, что всматривается в леса и поля, боясь, но ожидая увидеть там тёмную фигуру трансильванского вампира. — Так... как Вас зовут? Моблит чуть вздрагивает, уже позабыв о том, что он здесь не один: шаги стали настолько ему привычными на слух и так хорошо слились с общей атмосферой леса, что уже не понять, исходят они от них или кого-то другого. — Моблит. А Вас? Достаточно продолжительное время женщина молчит, непоколебимо смотря вперёд. А он изучает рискованно, разглядывает скрытую за очками горбинку носа, качающиеся прядки у лица, тонкую в профиль фигуру с идеально ровной спиной, согнутые в локтях, сложенные спереди руки, рукава от которых вуалью тянутся к земле. Отчего-то лицо её, пусть и скромно глушащее это, довольно, будто через миг она начнёт смеяться над его наивностью, обнажит зубы в улыбке и ударит припрятанным в рукаве кинжалом в самое сердце. — Моё имя не очень подходит мне, — поглядывает на него изредка, не поворачивая головы — только глазами. — Не очень люблю представляться. — Не волнуйтесь, я смеяться не стану, — улыбается по-доброму, но секундой позже понимает, что звучит как-то некрасиво, а потому уточняет на всякий случай, — хотя я не думаю, что найдётся повод... Вдруг она чуть поворачивает к нему приятно удивлённое лицо со вскинутой тонкой бровью, слегка опускает голову, выглянув на него из-под очков напрямую и хмыкнув, воротит взгляд на извилистую дорогу. — Киззи... Я предупреждала, — предугадывая неловкий смешок с его стороны, понижает голос и говорит последние слова чуть резче, а после незаметно возвращает к нему глаза. Бернер молчит, ёжась под пусть и незаметным, но ощутимым взглядом. Действительно, неподходящее... Звучит как имя девочки-болтушки из подросткового сериала. И ему впрямь неуютно, ведь обычно, когда люди заверяли его, что что-то в них не так, будь то голос или причёска, он всегда доказывал обратное, ведь они просто недооценивали себя и носили в себе привитые комплексы, а тут... Тут он согласен, и врать не хочется. Его впервые смогли уделать. — Простите за вопрос, но, — теперь она целиком поворачивает к нему лицо, и ему приходится сделать то же самое из вежливости, встречаясь глазами, — Вы не думали его... поменять? А то Вам, действительно, не очень идёт, — слабо усмехается от неловкости и по привычке хочет почесать шею, но сдерживается. Киззи, как стало известно, глядит на него с большим удивлением, посчитав это либо за очень смелый вопрос, либо за идиотскую дерзость, но скорее за первое, ведь на лице её не видно ни капли возмущения, а скорее наоборот — приподнятость. Она чуть усмехается, отвечает отрицательно и вновь переводит взгляд на дорогу, хотя нужды следить практически нет: развилки тут редкие. Шаг за шагом они всё дальше движутся в лес, и Моблит уже точно сам отсюда не выйдет, ибо на третьей развилке перестал запоминать маршрут. Не то чтобы по своей воле — у него в целом плохо с запоминанием путей куда-либо, поэтому без карт и навигаторов ему категорически нельзя путешествовать. Кто же знал, что навигатор пропадёт куда-то без единой весточки, и жизнь поведёт его в неизвестные леса за какой-то мутной дамой. Тишь между ними только нарастает, становясь с каждым шагом и вздохом, который он старается делать как можно тише, неловче. Обычно у Моблита разговоры как-то не клеятся, если его собеседник не такой же простак-художник, как он, так что образование тишины в разговоре для него не что-то новое. Она даже перестаёт быть неловкой, если об этом не думать, но почему-то сейчас как раз об этом очень активно думается. Находясь в разговоре с живым человеком в таком мёртвом месте, куда спокойнее дышится, но что сказать? Нечего. В голове только крутятся и крутятся «Битлз», и становится невыносимо нести их в голове, поэтому губы как-то сами, очень слабо и почти неслышно, начинают напевать приятный мотив, а после и текст: — Дорогая Пруденс, не выйдешь ли ты поиграть?.. Дорогая Пруденс, поприветствуй новый день... Незамысловатая мелодия даётся ему легко, и в его бормотании вполне различима неторопливая, милая песня, что он слушал в поездке дольше, чем обычно. Женщина притихла, и, кажется, вслушалась, отчего голос становится менее уверенным, а лицо как-то само отворачивается в сторону редеющих деревьев. — Солнце взошло, небо голубое. Оно прекрасно, и ты тоже. Дорогая Пруденс... Внезапно в стороне от него раздаётся женский голос, что, будто бы немного иначе, но допевает вместе с ним фразу: «Не выйдешь ли ты поиграть?..» — Дорогая Пруденс, открой глаза... Дорогая Пруденс, посмотри на солнечное небо, — произносится уже практически синхронно, пусть и Киззи иногда странно для него протягивает окончания и играет с нотами. В разговоре с ней было слышно, что голос у неё достаточно низкий, но в пении он раскрывается более глубоко и бархатно, даже приятно, отчего Бернер отрывается от однообразных видов, возвращает к ней лицо и встречается с заинтересованными тёмными глазами. Она поёт на лёгкой улыбке, с довольно сосредоточенным лицом, пусть и весёлым: кажется, ей не нравится темп, в котором они внезапно образовали дуэт. — Ветер слабый, птицы поют, что ты — часть всего. Дорогая Пруденс... не откроешь ли ты свои глаза? После последнего протянутого звука раздаётся её лёгкий смешок, а глаза переводятся на дорогу: ещё один поворот. Но Моблит в восхищении. Отчего-то поразило то, как просто она присоединилась к нему, и при этом пение её так искусно, пусть и не всегда выходило синхронно. Смотря на неё сейчас, ему начинает казаться, что опасения были напрасны, а его страх — чрезмерно надуман. Не желая замолкать, вдруг приподнято интересуется: — Тоже слушаете «Битлз»? И его приподнятость во взгляде тут же утихает, когда до него доходит отрицательный ответ. — Я пела не «Битлз», — говорит серьезнее. — Не слушаю такое. Сьюзи перепевала эту песню. Её версия мне ближе. Это имя ему ни о чём не говорит, но он всё равно пожимает плечами, делая вид, что понял свою осечку. Наверняка очередная поп-рок певица, думающая, что, усложняя мелодию и изменяя темп, улучшает песню. В его голове сначала даже не укладывается, что такая женщина слушает... такую музыку. Но эта мысль перебивается, когда, вновь повеселев, спутница добавляет: — Ясно, почему мы с Вами не могли друг за другом успеть. Он тоже усмехается этому, наблюдая, как тропа всё сильнее и сильнее сужается, деревья редеют. Всё чаще удается выцепить глазами среди них чёрные, будто с сожжёнными стволами, что выглядит странно, ведь не может сгореть только одно дерево, не задев ни остальные поблизости, ни траву вокруг. Эта часть леса в целом выглядит не как его начало. Ощущение, что из летнего ночного леса непонятным образом оказываешься в осени: листва под ногами, безжизненные деревья, что скривились как глубокие старики, и воздух здесь другой, туманный словно. Дома и вовсе кончились. В голове мелькает мысль, что в этом месте они уже целиком ушли под землю вместе с дряхлыми крышами и дымоходами. Зато вокруг становится светлее. Луна, наверное, вышла из-за туч. — Скажите, Моблит, — всё так же глядя в чащу, делает томный акцент на его имени, вновь заставляя вспомнить о том, кто и где они, — на сколько планируете у меня остаться? — Мне только переночевать, — осматривается, замечая каждую деталь перемен. — И ещё... Мисс, почему Вы со мной на «Вы»? — вопрос, наверное, странный, ведь причину можно и самому додумать, но ему, действительно, интересно. По её хорошей наружности трудно судить о возрасте, сколько ни рассматривай. Она точно не стара, но и повадки явно не молодой деревенской девицы, к тому же ощущение того, что она прекрасно образованна, заставляет задумываться о том, что она забыла здесь в принципе. — Обычные манеры. Как писал Гёте: «манеры человека — это зеркало, в котором отражается его портрет». Я, знаете ли, не считаю, что к человеку младше себя можно относиться с меньшим уважением. — Но Вы не выглядите сильно старше меня. — А сколько бы Вы мне дали? — Киззи вновь возвращает к нему лицо с лёгкой улыбкой и явной заинтересованностью, приподняв брови-ниточки, отчего у Бернера возникает закономерная дилемма: сказать, как думает, или намеренно помолодить? На него из-под очков глядят внимательные глаза, наполненные внезапным, но явным азартом. Тьма вокруг сгущается, и даже шорох травы и мелких камней под ногами не делает обстановку приятнее. Парень заминается, отводит взгляд от её пугающих хищных глаз прямо в лес — густую непроглядную чащу, где остатки цивилизации потонули с годами в земле, как гниющее животное в болотной трясине. Отчего-то сейчас она выглядит как змея, что, притаившись, заигрывает с наивной жертвой, и Бернеру даже стало казаться, что её глаза чуть светятся золотом. — Я, — он вновь направляет на неё взор, и сердце стучит активнее, — боюсь Вас задеть, если переборщу... Она смеётся. Негромко и довольно спокойно. Вероятно, она осведомлена о том, как тяжело людям прикинуть её возраст, и потому издевается, увидя у спутника волнение. С ноткой превосходства в лице переводит внимание на извилистую дорожку и закатывает глаза: точно обычные, самые человеческие глаза. — Как бы Вы не старались — у Вас не выйдет меня этим задеть. Моблит ещё несколько мгновений рассматривает её лицо, и с каждой прошедшей секундой она улыбается всё заметнее. Он слышал, конечно, что женщинам льстит, когда их считают на пару годков моложе, чем они есть, но чтобы эта игра доставляла кому-то такой степени удовольствие, видит первый раз. — Допустим, тридцать четыре?.. Всё так же смотря перед собой из-под очков, произносит чарующе «благодарю» на улыбке, слегка кивает сама себе и то ли воодушевлено ответом, то ли просто по привычке вскидывает брови, добавляя: «Говорить, так оно или нет, я не буду: кажется, это всё ещё считается неприличным». Любой намёк на цивилизацию давно скрылся в своих торфяных могилах, лес совсем истощал, выведя их к небольшой полянке. Женская тонкая рука, скрытая длинным кружевным рукавом, наконец отрывается от талии и вытягивается, гостеприимно указывая вперёд: прямо перед ними тянется в небесную мглу башня, камни в облицовке которой выглядят так, будто находятся здесь пару сотен лет. Истоптанная вялая листва стелится под ногам — единственное разграничение территории, ведь ни ограды, ни освещения — только висящая около деревянной двери негорящая керосиновая лампа. Видно округу всё ещё плохо, но это, вероятно, такой странной планировки особняк высотой в два этажа, при этом довольно узкий, из-за чего выглядит, точно башня какого-то некрупного замка осталась брошена посреди леса. Хотя разницы особо-то и не видно: что то, что то — странно, но антуражно. — Слушайте, а Вы живёте тут одна и так далеко... Почему здесь почти нет людей?.. Моблит видит только спину, но чувствует её беззаботность. Она будто бы смеётся, но не выдает себя ни звуком, ни движениями — ничем. Спокойно подходит, точно скользит по листьям, к хилой на вид двери, дабы отворить, и говорит, уверенно и спокойно: — Это место — пропащая глушь без каких-либо условий. Старики спустя годы ложатся в могилы, молодежь отправляется в города, — вместе с этими словами, громыхая, отворяется дверь и открывает перед ними проход. — Всё просто. Внутри заставленного коридорчика ещё темнее, хоть глаз коли, и пока Бернер всматривается, различая слева у стены шкаф, накрытый тканью, а справа — какие-то коробки, Киззи отходит немного в сторону и радушно пропускает гостя вперёд. — Прошу. Глаза боятся, руки делают. Точнее: ноги, ведь парень уже через секунду юркнул в проход и зашагал вдоль узкого проёма, ощущая, как поднимает ботинками прилёгшую за время отсутствия хозяйки пыль. За спиной закрывается дверь — он машинально поворачивается. В рёбрах закололо: на него из темноты смотрят утонувшие во тьме глаза, горят золотым огнём и наблюдают, точно кошачьи. Из него тут же пытается вырваться вскрик, но он приглушает его, заместо этого громко вдыхая пыльного воздуха. Время словно замерло, как и они сами, как и его грудь, что перестала вздыматься, набирая воздух, как и его сердце, на секунду переставшее стучать под майкой. На расстоянии пары шагов это свечение глаз видно как никогда лучше, но стоит её голосу невозмутимо зазвучать, как всё это пропадает. — Вы сильно голодны? У меня, к сожалению, нет чего-то подходящего... Ему начинает казаться, что он сходит с ума. Конечно, после такого долгого путешествия может привидеться многое, но эта болезненность мозга начинает тревожить. Стоит надеяться, что после хорошего сна этот вопрос решится сам собой, а после он уберётся подальше отсюда и ногой впредь не ступит. Хозяйке же он отвечает, что у него своей еды достаточно, хотя в ту же секунду, когда они наконец-то двигаются в основную часть дома из прихожей, понимает, что вряд ли сможет наесться небольшим сэндвичем и полупустой пачкой крекеров. Идёт он недолго: пройдя пару шагов и встав, видимо, в гостиной, Киззи просит остаться здесь. Стук её каблучков эхом разлетается по округе, отзываясь лёгкой тревогой, когда вдруг останавливается. Через минуту практически полной тишины комнату заливает тёплым светом, исходящим от масляной лампы в её руке. Он толком и не успевает рассмотреть зал, только подмечает, что мебель здесь достаточно старая, но красивая, не вычурная. Сама хозяйка мило улыбается и, убедившись, что лампа работает исправно, двигается навстречу. — Раз Вы не голодны, предлагаю двигаться наверх, — одновременно быстро и плавно проходит мимо него, совсем рядом, в сторону каменной винтовой лестницы, — Там спальни. Шлейф юбки тянется за ней почти что по полу, как и свисающие рукава из чёрного кружева, и его тело хочет склониться а ту же сторону, сделать шаг, будто они нитью тянут за собой, заманивают всё глубже и глубже. — Знаете, Киззи, я бы хотел Вас отблагодарить за приём, — произносит внезапно даже для себя, последовав за ней. Женщина сбавляет шаг и оборачивается через плечо, обращая своё возвышенное над ним лицо в темень. — Я мог бы нарисовать Ваш портрет. Если найдете бумагу, конечно... Просто у Вас довольно интересное лицо, — почти остановившись в паре ступеней от неё, говорит, чувствуя, как смелость начинает покидать, а к лицу приливает кровь, — черты лица, в смысле!.. Его хочется... рисовать. Слова затихают, дыхание, наоборот, становится слышнее, а улыбка на её лице — заметней. Стены по бокам лестницы начинают давить, кажется, что пауза, как и этот путь наверх, бесконечен. И это всё начало бы его невероятно смущать своей привычной неловкостью, если бы не мысль, точнее — желание. Желание познать её тайну, какой бы она не была. В такой женщине загадок не меньше дюжины, и он хочет стать человеком, который сможет их познать, прикоснуться к ним или, может, даже к ней, если удастся... Но его бредовым от усталости мыслям не суждено сбыться: вместо этого она отводит довольный взгляд с прищуром на какой-то серый кирпичик в стене, приоткрывает губы и делает вдох, чтобы что-то сказать, но Бернера настигает страх от предстоящих колющих слов, и он перебивает, добавляя: — Я Вам это как художник сейчас говорю, Вы не подумайте!.. И теперь кровь от стыда в нём доходит, кажется, до ушей. Эти слова в тесном помещении прозвучали слишком громко, и теперь Киззи смотрит на него скорее ошарашенно, непривычно для своего умиротворенного лица распахнув глаза. — Мне ещё не рисовали портретов, — сдерживая желания рассмеяться, подмечает тихо, — Бумагу, говорите? Думаю, у меня найдётся листок. По воздуху всё же пролетает смешок, сопровождаемый надменным взглядом в его сторону. Их движение вверх по винтовой лестнице возобновляются, Моблиту начинает думаться, что поднимается он не в женские покои, а в средневековую темницу, где бедного будут держать взаперти и морить голодом в холодной каменной камере, лишённой солнечного света и свежего дуновения ветра. В голове сразу всплывают сюжеты фильмов и игр с таким антуражем, на миг возникает мысль, что при свете дня в пределах этих стен можно было бы проводить экскурсии, если убрать всё современное, конечно же. — Так Вы человек искусства? Я догадывалась, — вдруг раздаётся впереди. — И какие же направления Вам более близки? Такая серьёзная заинтересованность его пугает. Не так давно Моблит был уверен, что достаточно разбирается в искусстве, в том, в чём уже достаточно лет плавает, но, кажется, даже вопрос про его собственную дату рождения, заданный ею, приведёт в точно такой же ступор. Один её уверенный тон голоса навевает страх ошибиться, сказать очередную глупость, которая закапает её впечатление о нём ещё глубже, глубже, чем дома в этом захолустье. — Реализм, думаю, — начинает несмело. — Я люблю пейзажи, но и люди... выходят... иногда. Спустя одобрительное, недолгое молчание, в ответ ему задаётся шуточный и, на его взгляд, немного колкий вопрос про натюрморты. По её наблюдениям, их мало кто любит. Лестница наконец-то заканчивается и выводит их в ещё одно окутанное мраком помещение, в котором только принесённая лампа проливает чуточку света. Парню предлагается сесть на деловитый кожаный диван, и он слушается, двигаясь вглубь. Мощные стеллажи во все стены окружают своеобразным кольцом, а напрочь зашторенные окна его завершают. Керосиновая лампа, которая была поставлена на деревянную столешницу рядом с ним, освещает просторный зал, а её огонёк блекло рассеивается по стенам. Усевшись как можно удобнее, Моблит неловко ударяет пальцами по коленкам, осматривается вокруг и заостряет свой взгляд на ней. — Знаете, вообще мило тут у вас... Только темновато. — Мне более чем хватает. В ответ ей только незаметно хмыкает. Забавно это слышать от человека с очками на носу, конечно. В голове появляется достаточно глупый и, вероятно, риторический вопрос о том, учила ли её матушка не сидеть в темноте, читая книжки, но была ли у неё родительница и кем она была? Может, Киззи происходит из какого-нибудь старого рода и это её родовое поместье, оставшееся со времён правления династии Стюартов?.. Она не называла фамилии, да и он вряд ли узнал бы, но это многое бы объяснило. Очень многое. Женщина же этим временем преспокойно роется в полках забитых стеллажей в отдалении, не замечая на себе взгляда. Переворачивая стопки бумаг и изредка в них всматриваясь, она отметает одну за одной. Некоторые исписанные листы выпадают из общей кучи и молниеносно устремляются на каменный пол, проскальзывая от неё в сторону. Чувство неловкости постепенно рассеивается, с души будто сползает груз, а вот интерес вновь начинает добавлять дров в топку смелости, так что Бернер, подмяв губы, подаёт голос: — Да боюсь, что рисовать в таком освещении будет сложно. А я хотел бы, — он чуть втягивает голову в шею, когда на пол вместо пары листов пластом падает целая стопка бумаги, и подскакивает с места, присаживаясь на корточки рядом с ней, — чтобы Ваш портрет получился достойным. — несмело подняв голову, протягивает какую-то писанину ей, снова любопытно ухмыляющейся и гордо возвышающейся над ним. — Даже карандашами на бумаге. — Слышать о Вашем желании довольно приятно, — всё так же приподняв уголки губ в предвкушении, Киззи берёт листы, перебирая тонкими пальцами. — Знаете, творец, я изголодалась, — найдя, наконец, пустую, пожелтевшую краями бумажку, ласково протягивает её парню, что уже поднялся с пола, — по мужскому вниманию. Услышанное им заставляет пальцы рук напрячься, а его самого — нервно сглотнуть. В этот раз она точно видит, как окрашивается его кожа, несмотря на темноту. Точно всё видит. Чувствует его смущение, чем пугает, но в то же время безумно манит, будто руками тянет за грудки. Слегка подрагивающей рукой он принимает лист, глядит на неё смущённо и в то же время с изумлением, а она, как главенствующая над его телом и разумом сила, смотрит точно в робкую душу, слегка приподняв подбородок, ровно в янтарные глаза. Некогда уверенность в голове о завтрашнем продолжении пути вдруг сменяется сомнением, что он уйдет от неё утром. Взгляд скользит ниже по граненым бусам и диковинным подвескам и доходит до листов, что она держит. Вдруг он оживлённо поднимает взор. — Может, будете обращаться со мной на «ты»? Можно просто «Моблит», а то мне немного неловко от такой официальности, если честно. То ли ухмылка, то ли вдох проносится эхом по помещению после того, как рассматриваемая им стопка оказывается за стеклянной дверцей. Женщина проходит к письменному столу, что кажется самым настоящим старцем: меланхоличен видом и, должно быть, богат опытом минувших лет. Бумаги на нём шустро перебираются, складываются в стопки, затем и вовсе смещаются на край, освобождая место перед закрытым ноутбуком. — Располагайся, Моблит, — сделав лёгкий упор на его имя, отходит чуть в сторону и уже собирается присесть на неподалеку стоящий стульчик. Буркнув что-то вроде благодарности, он усаживается на стул. Перед ним действительно стоит ноутбук — значит, электричество тут всё же есть, возможно, на генераторе. Розеток им не было замечено, а телефон уже значительно разрядился, так что в голове возникает мысль как-нибудь подключится к данной машине и подпитать ток из неё. Спрашивать об этом хозяйку прямо всё ещё как-то неудобно, а вдруг не разрешит? Глаза пробегаются по рабочей площади: бумаги, бумаги, бумаги — сплошная писанина. Почерк отточенный до ужаса, но вчитываться как-то неудобно, так что, уже расслабившись, он решает поинтересоваться: — Так и чем Вы тут занимаетесь? У Вас, как вижу, много каких-то записей, — поворачивает голову к ней. — Когда-то я занималась исследованиями, но, — тонкие брови хмурятся задумчиво, но совсем чуть-чуть, а к губам подносится краешек ногтя, — всё, что можно было — исследовали и открыли, и больше моей деятельности там не надобно. В итоге скитаний я пришла к писательскому творчеству: опыта и знаний у меня хоть отбавляй. — губы чуть раскрываются и втягивают воздуха, а глаза оживлённо загораются, — Моблит, не хочешь вина? Мне кажется, что оно только скрасит вечер, и я заодно расскажу тебе поподробнее про свои работы, м? Удивление на его лице от внезапной оживлённости собеседницы скорее всего заметно, но та уже не всматривается, а, заверив, что вернётся через пару минут, удаляется вниз по лестнице. Шлейф чёрной юбки мигом скрывается в пролёте, и он остаётся совсем один. Почувствовав, как нежно давит на него образовавшаяся тишина, Бернер поднимается, подходит к краю дивана, на котором не так давно сидел, и тянется к лежащей на полу сумке. Перебрав её содержимое, с самого дна достает заляпанный адаптер и посеревший за годы службы провод, подключенный к нему. Сердце отчего-то дико стучит, поднимая грудину. Стучит так, будто он собирается совершить преступный манёвр. Движения рук становятся нервознее, резче, и в конце концов он садится обратно с проводом, приступая к осмотру ноутбука: ухватившись за его бока, парень плавно, но спешно выдвигает его к себе, подметив, что никакой пыли под пальцами нет — она пользуется им часто. Находит нужный разъём, вставляет в него провод и подключает с помощью другого края телефон. Проходит секунда, две, три. Прождав около минуты, Бернер понимает, что заряд не идёт, но провод точно рабочий, гнездо не расшатано — значит, всё же придётся залезать в ноутбук и копаться в настройках. Палец осторожно поддевает крышку, с усилием поднимает и нажимает кнопку запуска на верхней строке клавиатуры. Внутри нарастает гул кулера, появляется заставка загрузки, через время на экране показываются тонюсенькие шпили тёмных башен, меж которых в тумане извиваются иссохшие верха деревьев. Место на обоях не кажется ему знакомым, хотя он допускает, что эта фотография может быть самостоятельным творением Киззи. Не нужно быть гением, чтобы найти и открыть настройки, сделать пару кликов мышкой и привести подзарядку телефона в действие, потому парень быстро с этим справился. Но он не закрывает ноутбук: его внимание привлекла иконка мессенджера, которым он пользуется сам. Там, судя по количеству уведомлений над иконкой, куча непрочитанных сообщений, и он отваживается прикоснуться к вуали, скрывающей лицо этой женщины, раз уж откровенного разговора с ней завести у него не выйдет. Всё внимание заполоняет шкодничесское любопытство, потому он, открыв привычное ему приложение, погружается в изучение деталей, благо, они настолько неприкрытые, что их видно невооружённым глазом: это или какая-то странная адоптация, или моды, но оформление выглядит слегка иначе, тема будто выглядит старее — черная, а грани у экрана неоново-белые. Листая ниже, ничего интересного не находит, потому что какие-то слова на румынском — обрывки из переписок — для него являются скорее обычным набором чудаковатых букв, нежели осмысленными речами. Моблит решает бросить осмотр чатов, ибо бессмысленно искать английскую речь в общении румынской, пусть и странной, женщины. Более спокойный взгляд устремляется на аватарку: девушка на ней выглядит чуть иначе — моложе и солнечнее. Мышка щёлкает на изображение, дабы рассмотреть поближе, но снизу выползает список: Хандре Валиу... Фридерика Аддамс... Джулия Кротен... Нанаба Симода... Всё вокруг останавливается, по спине проходит холодок. Парень хохлится, выпрямляется в спине и непонимающе хлопает ресницами, смотря на экран. Нанаба?... С секундной, полной надежды на здравый смысл, мыслью о том, что это, возможно, просто совпадение, он щёлкает на аватарку белёсой улыбающийся девушки. Мгновения, что грузом тянутся все больше и больше, очень беспокойно отдаются в постукивании пальцами по столу под беспрерывный гул кулера, который, по ощущениям, потихоньку нарастает. Это, должно быть, какая-то шутка! Совпадение! Но попытки успокоиться четны — губы приоткрываются, рвано вдыхая воздуха, он чувствует, как по телу загуляла кровь, а по ржаной чёлке стекает капля, оставляя влажный след. Оборачивается: в проходе пусто. Страница наконец прогружается, и теперь он — Нанаба Симода. С аватарки прямо на него смотрит коротко стриженная девушка, светлая головой и душой, улыбается широко и искренне: на фотографии фрагмент общего снимка с корпоратива турагентства, в котором она работала до недавнего переезда за границу. В пальцах начинает чувствоваться дрожь и воздух становится тяжелее, когда Моблит переводит взгляд на левую часть экрана, где открыты переписки, — и видит там себя. На первой строке. Точно он. Закусив на миг губу, открывает переписку, которая до этого момента оставалась непрочитанной, и видит кучу своих сообщений, пропущенных звонков. Он помнит, как злился, выбивая на клавиатуре гневные сообщения, как, выходя из автобуса, несколько раз звонил ей, наблюдая за тем, как единственный автобус, что напоминал собой присутствие жизни, стремительно отдалялся. В голове затихают мысли, по спине и рукам проходит дрожь. Теперь ему начинает казаться, что это дурной сон, что он вот-вот проснётся, но этого не происходит. Спиной Бернер чувствует чьё-то приближение, до слуха доносятся сначала тихий, но быстрый шаг, а через мгновение крышка ноутбука бьёт по ушам, резво закрываясь под давлением ладони. — Любопытство до добра не доводит, правда, Моблит?.. — доносится уже знакомым, всё таким же спокойным голосом у него за спиной. Он медленно, через силу поворачивает лицо в сторону, сглатывая, кажется, весь свой порыв вскочить с места и дать дёру. А она стоит прямо над ним, жаловливо из-под очков смотрит как на загнавшего себя в ловушку зайца. Холодная ладонь плавно сползает с алюминиевой крышки на стол, легко проскальзывает по его поверхности мимо листа и касается бледной от ужаса, гладкой юношеской щеки. — Моблит, ты хороший... Расслабляя тонкие губы так, что между ними начинают виднеться зубы, чуть склоняется к нему. Тёмные глаза из-за лампы за её спиной кажутся совсем чёрными, они смотрят всё так же из-за линз, но теперь ему видно куда больше, чем за всё время их передвижений: несвойственная такой внешности бледность лица, неподвижные ресницы, обрамляющие глубокие, чуть золотистые у зрачка глаза. Тонкие, словно ниточки, брови изгибаются сочувственно, но в то же время с каким-то неясным ему наслаждением. Её дыхание учащается, становится слышнее, и Бернер чувствует, как его щёка начинает согреваться, пока на ней всё ещё уверенно покоятся тонкие пальцы. — Милый парень... В его глазах, должно быть, читается растерянность, совершенное непонимание того, что происходит. Почему она так томно это говорит? Почему большой палец её руки так ласково гладит его кожу? Неужели вместо злости за его проделки, она тоже чувствует эту странную тягу, какую ощущает и он последние минуты?.. Но он не может мыслить трезво, даже страх перестает быть страхом перед смертью — это страх перед её близостью. Молча, почти не сопротивляясь, он двигается так, как она хочет. Смотрит в смоляные глаза, пылкие и хищные, иногда мимолётно опуская взор ниже, к её губам, чувствуя, как колотится сердце, как по телу гуляет кровь, заставляя мышцы подрагивать в безумно накалённом ожидании. Она совершенно близко, приподнимает его лицо за челюсть, чуть поворачивая в сторону. Вдруг закипающее желание перевешивает — рывком тело будто само поднимается со стула, жадно и, что ему не свойственно, совершенно без смущения припадая губами. Женщина с секунду пытается отпрянуть — с силой упирается рукой уже в плечо, но после, втянувшись, переводит её за шею, слегка царапая ногтями, отчего по телу Бернера проходят мурашки. Юношеские руки вполне уверенно проходят по чёрному платью и укладываются на тощей талии, притягивая к себе. Из-за своего разгорячённого тела он даже не замечает, что от неё не исходит того же тепла, скорее наоборот — лёгкая прохлада. Если он старается целовать достаточно плавно и чувственно, то она сминает губы так, словно всплыла на поверхность водоёма и голодно хватает воздух, иногда закусывает его верхнюю губу до боли, громко дыша. Парень приоткрывает слегка удивлённые такой спешкой глаза: теперь же её ресницы слегка подрагивают, а брови осели. Она льнёт к нему сильнее, будто стараясь накрыть всего и отогреться в зиму, разрывает поцелуй и, придерживая коротко стриженный затылок ладонью, страстно проходится губами по уголку губ, щеке, оставляет поцелуй на краю челюсти. Моблит видит, как голова склоняется к его шее, чувствует, как его овивает дыхание, как возбуждение напрочь отбивает возможность думать, оставляя интуитивное сгибание рук, дабы притянуть худощавое тело к себе ещё ближе, так, что он чувствует быстрое биение её сердца где-то за грудью. — Такой сладкий, — шепчет прямо в шею, запечатлев ещё один поцелуй, спеша так сильно, словно у неё осталась пара секунд перед пропажей. Бернер почти не движется, томно прикрывает глаза, затмлённый страстью и невиданным прежде чувством наслаждения, всецело отдаваясь в её руки. По всей видимости, не только он ощущал такой сильный магнитизм, думается ему. Золотистые глаза прикрываются в блаженстве, пальцы рук нежнее сминают ткань, опускаясь ниже, и губы раскрываются, когда внезапная острая боль заставляет лицо сморщиться и взмокнуть виски — острые зубы-штыки впиваются в шею, пробивая тонкую розоватую кожу вместе с сонной артерией. Тело содрогается, старается уверено встать на ноги и отпрянуть, но, почувствовав сильную слабость, только последний хриплый вздох, больше напоминающий полустон, издается и проносится эхом по комнате. Мелкие, бордовые в полумраке капли остаются на желтоватом листе, а пара хрустальных бокалов так и стоят нетронутыми вместе с бутылкой многолетнего вина, стоящей на столешнице неподалёку. Позднее, когда появится вдохновение, Киззи обязательно напишет в мемуаре о том, что он, действительно, оказался сладким.