***

«…Затем Повелителю Волн должно взять в руки сосуд многоцветный…» Валентин сам переводил отрывочный текст на старинном пергаменте, строчка за строчкой. И витиеватые гальтарские буквы теперь встают перед глазами против его воли, сплетаясь в причудливый орнамент — древние писали без промежутков между словами. Обнаженный Альдо Ракан поднимается с постамента, на котором Окделл засыпал его землей и мелкими камнями. Лицо Альдо кривится совершенно не подобающим моменту образом. Пусть это и не сам обряд, а всего лишь репетиция. — Довольно неприятные ощущения, — делится Альдо с присутствующими. — Надеюсь, вы нас не разочаруете, герцог Придд. Лицо Окделла вспыхивает, и Валентин позволяет себе позлорадствовать. Часть Скал в древнем пергаменте была утрачена, и он её додумал, опираясь на упоминания в хрониках. — Я постараюсь, ваше величество. Альдо спускается по ступенькам в квадратный бассейн для омовений. Смахивает частицы земли с кожи, оставляя мелкие грязные разводы. Валентин поднимает первый из четырех кувшинов над его головой, чувствуя направленные на себя взгляды. «…голову тонкой струею полей, шею и плечи одно за другим…» От воды светлые волосы темнеют, прилипают ко лбу и вискам. Альдо закрывает глаза. Вода струйками стекает вниз по длинной шее, по широким плечам, обрисовывает рельеф груди. Светлые соски напрягаются. Валентин обходит бассейн по бортику, встает за спиной у Альдо. — Первая волна уносит скорби и горести, — говорит Валентин нараспев, и флейта Удо Борна вторит ему печальными звуками. Спина Альдо — само совершенство. Идеально вылепленные лопатки — как крылья бабочки, ровная ложбинка позвоночника, расходящиеся от крестца вверх впадины. Узкая талия, плоский подтянутый живот, сильные стройные бедра. Капли воды блестят на коже подобно драгоценностям. Он красив, как положено сыну и внуку эориев, анаксу, Повелителю Повелителей, и Валентин невольно чувствует благоговение. «…водою прохладной живот увлажнив, и плечи, и спину, маслом благоуханным каждую мышцу по кругу натри…» Валентин ставит кувшин, зачерпывает из плошки масло и наносит на кожу Альдо. Краем уха он слышит недовольный звук — Окделл так жаждет сейчас занять его место, хотя сам только что касался своего возлюбленного анакса. Валентин охотно бы с ним поменялся, но его роль еще не сыграна до конца. Альдо слегка вздрагивает под пальцами, когда Валентин наносит масло на ребра. Он опускает руки ниже, видит полупривставший член и задается вопросом: Альдо возбуждают его прикосновения или чужие взгляды? «…из второго сосуда ноги омой со стараньем от бедер и ниже и орган мужской, гордостоящий…» Дыхание Альдо учащается, но он молчит. Флейта меняет тональность, когда Валентин скользкими от масла руками поднимает новый кувшин. — Вторая волна уносит усталость, и боль, и болезни. Масло пахнет апельсинами, этот густой солнечный аромат забивает нос, глушит остальные запахи. Валентин выбирал его долго и тщательно. Там, в день праздника, у него будет только одна попытка, и никто не должен догадаться, что в кувшине. Струи ласкают бедра, вода устремляется вниз по длинным ногам. В паху у Альдо такие же золотистые волосы, как на голове. Розовая головка члена выглядывает из складок крайней плоти. — Прошу прощения, ваше величество, таков обычай. — Мы внимательно ознакомились с вашим докладом, герцог, — напоминает Альдо своим любимым царственным тоном. Впечатление портит несколько севший голос. Валентин берет чужой член в руку, удивляясь непривычному ощущению, моет бережно, высвобождая налитую головку, вычищая прилипшие песчинки. Нельзя спугнуть, нельзя, чтобы Альдо передумал. Ритуал будет единственной возможностью вывести Первого маршала на люди — даже сегодня Альдо не позволил привести его на репетицию. Валентин прячет усмешку. Опускается на колени, чтобы омыть икры и лодыжки. Ему приходится наклоняться над бассейном, поза неудобная, от нее ломит спину. «…стопам удели же внимание и каждому пальцу отдельно хвалу ты воздай…» Перед ним сильные икры человека, не пренебрегающего упражнениями, ровные пальцы с аккуратными ногтями — ни одного изъяна, разве что кожа на пятках немного потрескалась и шелушится. Эта шероховатость царапает внутри. Если Валентин будет думать об этом идеальном теле, как о живом человеке, у него никогда не получится задуманное. Он втирает в сухую розовую кожу масло, а потом встает, заставляя себя забыть об этом. Настает время для третьего кувшина. «…снова вернись к голове, лей не жалея…» — Третья волна наполнится памятью прожитых дней, унесет все сомнения и обиды. Вода все помнит, думает Валентин. Руки, поднимающие тяжелый сосуд над головой Альда, подрагивают от напряжения. Так легко его сейчас уронить — но рано, слишком рано, слишком велик риск. У этого сосуда горлышко широкое, вода обрушивается на Альдо потоком, заставляя жмуриться и недовольно трясти головой. Он взмахивает рукой, откашливается. — Эту часть надо пересмотреть, — говорит он с досадой. — Вы уверены, герцог, что поняли все правильно? Окделл вам поможет с переводом. Гордостоящий мужской орган Альдо несколько утрачивает твердость. — Возможно, я что-то понял неверно, — соглашается Валентин. Он не сомневается в своем переводе, но это не имеет значения — если он все сделает правильно, до этой части ритуала Альдо не доживет. Валентин позволит Окделлу изображать, что тот владеет древнегальтарским так же бегло. «…четвертый кувшин опусти над руками, кровь отмывая и пот, жизни следы многотрудной…» Руки Альдо перевиты выступающими венами, кисти крупные — шире, чем ладони Валентина. Руки, созданные, чтобы поднимать меч Раканов, удерживать закатных тварей. Но все, что в эти руки попадало, разрушалось, искажалось, утрачивало чистоту и благородство, словно Альдо Ракан был проклят. Может быть, проклят не он, а мы, думает Валентин, те, кто стоит рядом с ним? Эпинэ, Окделл, Борн со своей флейтой… И Придд. Он льет в подставленные ладони. В четвертом кувшине вода с лепестками роз, они выскальзывают вместе со струей, прилипают к рукам Альдо, падают на мозаичный пол. Альдо прижимает ладони ко лбу, к губам и к сердцу — темно-красный лепесток остается на его груди. — Четвертая Волна унесет все проклятья, сколько б их ни было. «…омыта Волнами, сиянья полна красота, хранилище гордое духа и крови…» Альдо поднимается из бассейна, оставляя влажные следы на плитках пола, и идет к Роберу Эпинэ. Валентин осторожно опускает кувшин и смотрит на него. Совершенство этого тела ослепляет, и он почти верит в то, что разрушить такую красоту — преступление.