#ДАРК. "В зыбучих песках"

Зазвонил телефон. Зоя, вытирая мокрые руки о майку, агрессивно стукнула по экрану телефона и ответила на звонок, лишь бы быстрее избавиться от назойливой музыки. — Доча, ты к репетитору не опоздаешь? - с тоном сочувствия спросила мама, сразу же, будто таран, сбивая Зою, которая только-только начала успокаиваться, с ног. — Мама... - Зоя громко всхлипнула и снова зарыдала, икая, не в силах даже произнести слова. С другой стороны трубки послышался тяжёлый вздох и, не выдерерживая, мать обронила пару ужасных слов. — Что ты всё рыдаешь? Илье твои слёзы никак не помогут, - с раздражением, вымещая всю свою усталость, проворчала мама, даже не повышая голос, просто ляпнув что-то, о чём позже, как всегда, пожалеет. - Ох... Иди к репетитору. Тебе сейчас нельзя сидеть дома. Зоя, будто бы послушная марионетка, просто отключила мозг, расслабила все свои мышцы и вымученно согласилась с матерью. Ей уже было тяжело думать. Создавалось такое ощущение, будто бы мозг распух, наполнился водою, солёными слезами, как, возможно, мог разбухнуть и... Зоя вскрикнула от представленной картины и со всей силы ударила себя по лицу. Кожа больно защипала и Зоя, пытаясь сконцентрироваться на боли, на дрожащих ногах побежала умываться, роняя слёзы на плитку. Девушка чувствовала, будто бы её настигает жар. Может, от резкого потрясения она и заболела, но это было больше похоже на что-то странное. Жар, вместе с тревогою, будто бы дышащее в спину чудовище, пугали до смерти. Оно будто бы назойливо прицепившийся к коже репейник, будто бы мешок с камнями на спине, не давал нормально функционировать, царапая кожу, отягощая каждый шаг всё сильнее. Зоя смотрела в зеркало будто бы и не на себя. Это красное, противное лицо в слезах и соплях, жалкое, трусливое, просто как бельмо на глазу. Этот кошмар Зоя выжигала ледяной водой, водила по нему льдом, надеясь, что отёк как можно быстрее исчезнет. Хотя, от кого скрывать. Зоя плакала каждый Божий день. Всё уже должны были привыкнуть к её беспомощному виду. Стараясь больше не плакать, девушка всё равно пыталась спасти ситуацию консилером, но он, забиваясь в складки, только больше выдавал ужасный вид её мешков под глазами: такое чувство, будто бы в них ей набили картошки килограмм пять, а кожа и растянулась. Зоя, поднимая болевшие глаза вверх, осмотрела свою комнату. Как же хорошо жилось, когда единственной её проблемой в жизни была химия. Плакала, надрываясь, она над ней, и никогда бы себе не пожелала сменить эти детские причины слёз на те, что у неё сейчас. Но она ничего не решала. Судьба вертела ею, как хотела, будто бы нарочно желая втоптать Зою в грязь. Айдолы с плакатов приветливо улыбались ей, люди с вдохновляющей, но очень трагичной историей, застыли в ярких эмоциях, что, казалось бы, должно было напоминать Зое о том, что всё возможно пережить, что человек способен пройти через все испытания судьбы. Но теперь это перестало быть утешением. Будто бы солью на рану, плевком на ожог, ложилась ненависть к себе. Кто теперь Зоя без друга? Без её лучшего, единственного друга Ильи. Зоя, вспоминая его бледные блондинистые волосы, его крупные веснушки, приятные, вечно серьёзные и озадаченные вопросом мироздания глаза, едва сдерживала слёзы. Было невыносимо вспоминать, как она сделала ему однажды значок: "E=mc²" и как потом Илья больше никогда его не снимал. Наверное, если сейчас его тело лежит где-то в воде или в корнях берёзки, то, значок до сих пор с ним? При его остановившемся сердце? Грудь разрывал кашель вновь и вновь, до момента, пока с уст не сорвётся кровяной сгусток. Казалось, это даже не имело значения сейчас. Центром её жизни, её горя, в каком-то смысле стал Илья, пропавший без вести пять дней назад. Забавно, такая же судьба подстерегла и отца Зои Николаевны. Он просто ушёл, даже ничего не сказав. Скорее всего, он где-то в лесу и сгинул. Потому что, если вспомнить, о чём был его дневник, в который ненароком иногда заглядывала Зоя, за который мама ругала отца, ситуация прояснялась... Он был будто бы одержим идеей мультивселенных, порталов между мирами. Мама сначала радовалась, потому что он наконец-то перестал пить и стал чаще вытаскивать свою семью на прогулки по лесам. Но когда он начал пропадать в "командировках", уезжать "на рыбалку с мужиками", ситуация ухудшалась... Зоя с силой хлопнула дверью и убежала из дома, как из душной газовой камеры. Родные стены стали давить на неё, будто бы сдавливая гортань, напоминая вечно то про отца, то про Илью. День прошёл, как в тумане, застилая глаза. Отвлекали от опустошения Зою только сочувствующие взгляды, которые часто бросали на неё люди, выводя её из себя. Репетиторша со своими жалостливым взяглядом, прохожие, одарявшие обеспокоенностью заплаканную Зою, только заводили её в капкан жалости и одновременно ненависти к себе. Зоя даже не заметила, как с работы пришла мама. Не заметила она, и как поела. Еда просто пролетела, как через ситце вода. — Доча, ты слышишь меня? - мама буравила дочку взглядом, пока та не пришла в себя. - Доча, нам завтра к онкологу на приём. Помнишь? Кажется, что между её ответом и походом ко врачу прошёл лишь миг: лишь движение ресниц, лишь вздох пылевого клеща. Странное сравнение, да, но, казалось, время увеличивало скорость, будто бы сама скорость света была сравнима с его течением. Так бы точно сказал Илья... — Вам нужна срочная госпитализация, - заключила, долго рассматривая рентген лёгких Зои, врач, бывшая уже в летах. — А можете сказать хотя бы предварительный диагноз? - спросила тревожно мама. — Тут достаточно сложно сказать точно... — Хотя бы что-то! Прошу! - перебила отчаянно женщина. Зоя перевела пустой взгляд на свою маму и тут же её сердце упало в пятки. Она была бледная, мертвенно бледная, даже немного пожелтевшая, с пролёгшими под глазами кругами, со, внезапно, сильно выступающими костями скул, с сильным, просто животным страхом в глазах. Будто болезнь, воздушно-капельно передался дочери её страх. Паника. — Проще говоря, это рак лёгких. В диспансере вам расскажут... Зоя зарыдала, сгибаясь в крике. Онколог только лишь тяжело вздохнула и сочувствующим взглядом окинула мать и дочь. — Мама, мама, прости меня! Я испортила тебе жизнь! Мама, прости, прости что из-за меня ты столько пережила! Прости, что ты столько потеряла... Мать не могла разомкнуть посиневшие губы, а просто, тупо уставившись на дочь, мотала какие-то мысли в голове. Почему такие вещи говорит её тепличная дочка, которую лелеяла и любила вся семья? Единственный, самый дорогой для всех ребёнок? Неужели она где-то её не долюбила? Зоя боялась произносить вслух. Она знала, как сильно её мысли испугают маму и всех вокруг, но эти мысли пожирали изнутри, копаясь в Зое, будто опарыши. Сначала, будто бы невинный вопрос: Кем бы мне работать, чтобы получать много денег? Но потом: Как жаль, что то, что мне нравится - удел жизни в нищете. А дальше... Я не смогу отплатить маме хорошей старостью за мою жизнь. Я проживу ничтожную, жалкую жизнь, если не смогу достичь хоть чего-то. Значит, я не достойна всего, что сделали для меня родители. Мне было лучше не рождаться. Тогда бы никто не страдал из-за моей ничтожности. Может, мне лучше не разочаровывать их даже своими попытками? Всю дорогу до больницы Зоя находилась в прострации, подобной пустому кокону. Кроме переживаний, внутри ничего не осталось. Казалось, вся личность Зои перестала существовать, сгнила, превратившись в концентрированный сгусток боли. — Завтра я куплю тебе ещё что-нибудь вкусненькое, дочура, - с дрожащим голосом гладя поголове Зою, говорила мама. - А ты держись. Ты же у меня сильная. Ты же у меня самая лучшая! Я буду с тобой. Мама обняла Зою, прижимаясь к ней, будто в последний раз. На ватных ногах, Зоя перехватила сумку с вещами. Девушка, за которой уже пришла медсестра, крикнула маме, после чего изошлась сильным, страшным кашлем: — Я тебя люблю, мама! Медсестра жалостливо сомкнула брови. Сразу было видно безнадёжно больных пациентов. Зоя почувствовала, как гладкая плитка пола засасывает её, будто зыбучие пески. Тяжело шагая, наблюдая мушки перед глазами, Зоя зашла за тяжёлые двери отделения. Девушку поманила в ближайшую дверь медсестра. А Зоя никак не могла оторваться от больничного коридора. Белого, со скрипучим, древним полом, покрытым протёртым линолеумом. Зоя уставилась прямо на мигающую одиноко лампу, которая, будто маяк, сигналила девушке в этом, внезапно, без людей жутком коридоре, стены которого смыкались, словно чья-то пасть. Илья бы сказал, что этот коридор - вполне себе лиминальное пространство. Это было последнее, о чём успела подумать Зоя, прежде чем утонуть в линолеуме. Ей не было больно растекаться по пространству, тонуть в нём и во времени, распадаться на атомы и вновь собираться, ей было всё равно на это, потому что всё казалось бредовым сном. Потому что, вновь открыв глаза, Зоя увидела приятные, при этом ужасающие жёлтые обои Коридоров. Она была вроде и в пространстве, а вроде и вне. Девушка не чувствовала гравитации, которая пыталась бы сломать её, прибить к земле, она чувствовала лишь небывалую лёгкость, видев под собою вполне себе пол, но при этом будто не чувствуя его под ногами. — Ох, Илья, хоть одна твоя теория оказалася не бредом, - прозвучал глухо и, будто бы, бесконечно, без эха, без препятствий, голос Зои. - Что, ещё и Земля плоская? Послышался и другой голос. Не в ушах, а сразу в голове. Будто мысли, но... Неконтролируемые. Не мысли Зои. — Зоя? Девушка заозиралась и тут же, сзади, увидела... Илью. В его любимой клетчатой рубашке, в смешных прямоугольных очках и со значком "E=mc²".