Часть 1

Экстаз, крылья за спиной, светлые небеса перед глазами. Когда Мацуо уходил из особняка Асагири, подпрыгивая на ступеньках, сжимая в руке самый дорогой трофей за последние несколько лет, он определённо был счастлив. Аура — миллион тончайших слоёв. Словно огромный эфирный торт, сладкий до вязкости на зубах… сладкий почти до тошноты. Сладкий до горечи. Инстинкты, работающие моментально, безупречно — но абсолютно непредсказуемо. Будто головоломка с перепутанными ниточками: они все понятны и известны, но потянешь за одну — и удивишься тому, какой конец дёрнется. Не говоря уж о том, что Пудинг — сокровище, гений! — достиг предела духовных способностей в рекордные сроки. С ним будет интересно, ах, так интересно… И Мацуо повезло за пределами вообразимого — он был благословлён богами! Ему удалось схватить своё сокровище, успокоить, нести в руках и улыбаться сладкой-сладкой улыбкой… Когда в мыслях впервые возник вопрос «А что дальше?», Мацуо быстро нашёл ответ: переселить новенького в более подходящее жилище. Стандартные капсулы хороши для стандартных духов… этот диковинный зверь заслуживает особенного обращения. На это был предусмотрен специальный протокол. Чтобы злые духи лишний раз не нервничали и не метались при переносе из сосуда в сосуд, Мацуо накладывал на них короткое, но очень мощное заклятие: всё равно что вкалывал анестезию. Он держал капсулу с Пудингом кончиками пальцев и примерялся. Копил силы… Один щипок пальцами по воздуху — Пудинг погрузился в глубокий транс. Его капсула еле ощутимо потяжелела. Теперь, быстро — схватить новый сосуд: бутыль, крепкую, украшенную, подготовленную заранее. Горлышко к горлышку… металл в пальцах неожиданно греется. Мацуо успевает прижать крышку к бутыли: держал её наготове… какое счастье… И сердце колотится. Мацуо в ошеломлении глядел на обожжённую подушечку пальца. Не может быть… Поразительно… Больно. Её успело зацепить краем духовной материи, раскалённой, агрессивной: значит, Пудинг успел проснуться. Прошло не более четверти минуты… Анестезия была рассчитана на десять. Мацуо легонько постукивал пальцами по стенкам бутыли, и с каждым ударом всё громче отдавались в голове мысли: эти стенки — достаточно прочные?.. Не один эксперимент доказывал, что фарфор лучше всего впитывает контролирующую экстрасенсорную силу: ни один из подопечных Мацуо не смог даже поцарапать зачарованный фарфор. Но этот злой дух… Внутренняя сторона бутыли была вымазана бальзамическим уксусом: прекрасное успокоительное, эффективный блок для любых деструктивных порывов. Но против такой невообразимой силы… Мацуо дополнительно облепил бутыль проклятыми наклейками — ещё один слой защиты и эстетическое наслаждение… Но для Пудинга это не более чем луковая шелуха, шея Мацуо — не толще, чем зубочистка, а его подопечные — всего лишь дрова для племени гнева и боли, насекомые под подошвой ботинка, закусочный паёк… Мацуо мягко сжал бутыль в ладонях. Холодная. Неподвижная. Она выдержит… Особенно если поскорее придумать, как остудить и укротить перевозбуждённую агонию нового обитателя бутыли. И снова в голове загорался вопрос, и его очертания прожигали сознание насквозь, с изнанки и до самого верхнего уровня. Что делать дальше? Чаще всего Мацуо даже не задумывался о том, как действовать, когда ему в руки попадал новый подопечный. Он просто знал. Каждый нужный шаг, каждый жест, слово, оттенок силы были будто высечены в некоем пророчестве, и Мацуо двигался, плавно и уверенно, вдоль его строгих линий. Но в этот раз… Мацуо не знал. И это незнание переполняло его, пронизывало, и под кожей словно бы расползались колючие и неаккуратные трещинки, пока их сетка не сковала его полностью. Мацуо застыл посреди комнаты. Никуда не двинуться, хотя так чешется, так разрывает на несколько частей… И бутыль тяжелеет в ладони: упадёт — разобьётся — конец. Мацуо держал её ближе к груди. Пудинг — не просто уникальный злой дух со способностями, едва поддающимися воображению. Он — разумный злой дух. Мацуо всю жизнь избегал того, чтобы брать подопечных со слишком развитым интеллектом, и на то были веские причины. Какая жалость, что его собственный интеллект был не всегда способен пересилить головокружительное желание взять опеку ещё одного злого духа. Теперь Мацуо остался один на один с последствиями. Но всё-таки… нельзя ведь было просто бросить Пудинга там? С разумным духом привычные методы контроля не сработают: Мацуо натренировал свою силу на неразумных, легко ведомых, и полностью отличное от человеческого мышление было одной из основных опор его мастерства. Даже обычные успокоительные практики, дрессировка… подойдёт из них хоть что-нибудь? Нельзя действовать необдуманно. Нельзя навредить. Нельзя ещё больше злить и делать больнее… Разглаживая кончиком большого пальца наклейки на корпусе бутыли, стараясь прижать их теснее к заключённому, укрыть его, загородить себя, Мацуо поднёс бутыль к самым губам. — Что же ты такое? — прошептал он. Из-за загадочности — опасный, великолепный — из-за опасности… Как к нему подступиться… Как его прочитать… Но каким бы могущественным и умелым Пудинг ни был, сейчас он находится в сильнейшем расстройстве. Он растерян и зол. Нужно крошечными шажками, выверенными жестами вывести его к облегчению и гармонии. И с этой мыслью Мацуо бросился к своему рабочему столу. Первым делом — журналы, нужно проверить журналы. У него не было разумных подопечных, но некоторые из них всё равно обладали незаурядным умом. Может, у него остались гипотезы… Может, он сталкивался с кем-нибудь разумным, сделал записи и забыл. Хоть что-нибудь, хоть крупица информации, предположение, отправная точка… Ворох бумаги на столе. Много точек, ни одной подходящей. Тетрадь поверх тетради, и сверху — ещё одна тетрадь. Попытаться начать дифференцировать его ауру… пусть даже в ней нет типичных зацепок и понятных орнаментов. По косвенным признакам можно будет понять, с чего стоит начать. И спустя всего несколько минут прощупывания ауры Мацуо почувствовал, что его вот-вот вывернет наизнанку. Отложить. Отдышаться перед новой попыткой. Кое-что Мацуо всё-таки зацепил. Аура… не твёрдая, не мягкая, не текучая… шершавая? Не совсем. Не растёт, не мнётся, не рвётся. Атипичная. Ему под руку подвернулись стикеры в форме розовых сердечек. Половина из них исписана чувственной поэзией… Да, один из подопечных не мог ими наестся. Он был странный. Но ни бумаги, ни поэтического таланта Мацуо не жалел. Любовь, любовь, ещё раз любовь… Нет, не подойдёт. Впрочем, стихи неплохие. Страница про атипичных — вырвать. Нет времени. В пачку к остальным… У Мацуо когда-то был дух, напоминающий формой человека, но неразумный. Заметки про него могут пригодиться… Что-нибудь, что-нибудь сложится. Аура — атипичная. Сам Пудинг — упрямый… Мало ли у Мацуо было упрямцев? Характер — тоже важен. Вот под столом в бумажной пачке ещё какие-то записи… Поход на Хлопковую Гору три года назад?.. Там одни из самых гордых духов во всей стране… Листы не умещаются в руках. Сыплются на пол… бутыль — чуть не вслед за ними. Мацуо сжимает её… разжимает, чтобы не давить. Отставляет на стол. Ещё бы немного — и… Нет, нет… Мацуо устало уселся на пол. Чем твёрже ощущается земля, тем быстрее сердце перестанет выпрыгивать из груди. Дрожащими руками он подбирал рассыпавшиеся листы. Рассматривал выцветшие чернила, сухие капли воды, чая, слёз… Искать зацепки — хорошо. Но глупо полагаться только на анализ прошлых лет. Голова у него соображать не перестала. Логика, интуиция… Он может наблюдать и чувствовать. Он бережно взял бутыль в руки. Сжимая её в ладонях, у груди, Мацуо ощущал, как колотится его собственное сердце… и в то же время, другое биение будто откликалось ему. Изнутри. Оно не испуганное и не взволнованное. Яростное. Пудинг злится и пытается бороться. Несмотря на всю силу, что он потерял сегодня. Колоссальное количество силы: но даже то, что осталось, сильнее и разрушительнее любого существа в этой квартире. В этом доме. В радиусе нескольких километров отсюда… — Потерять так много силы и всё равно держаться, — проговорил Мацуо. — Невероятно… Пудинг злится. Он злится на тех, кто лишил его сил… Он злится на Мацуо? Столько гнева… Он злится, но внутри бутыли его оплетают мягкие ленты розового масла, обнимает пушистая прохлада мятного порошка. Значит, хотя бы это работает. Это Мацуо угадал. Не подошло бы успокоительное — и бутыль давно бы рассыпалась в пепел, который смешался бы с пеплом его костей… Не оставил ли он на кухне записную книжку с сомнительными и неудачными экспериментами?.. Можно помочь Пудингу справиться с потерей. Восстановить силу… Покормить? Никак — его не выпустить. Сдвинуть хоть чуть-чуть крышку — будет катастрофа. Воздействовать силой… да, может сработать, здесь не так много вариантов. Небольшая порция силы — пронаблюдать реакцию — рассчитать оптимальную дозу… Это не сделает его по-настоящему сильнее, но поможет адаптироваться и быстрее восстановить естественный баланс. И только когда Мацуо, уняв дрожь в пальцах, целился сквозь стенки бутыли поддерживающей энергией, болезненное воспоминание прошибло голову. Ну да, конечно, он уже пытался так делать. Два года назад, Сахарная Вата… Исключение. На любое, даже положительное изменение силы реагирует всплеском агонии: аура уже настолько активно пытается залечить себя, что на любое вмешательство срывается и буквально сжирает своего носителя изнутри. Всегда, всегда перед тем, как заполнять дыру нужно проверить, что дыра вообще существует! Если бы только Пудинг дал это сделать… Если бы только его конструкция хоть немного напоминала привычные… Он не просто сложно устроен. Он — почти что иная сущность. Работать с ним по проверенным на неразумных духах шаблонах — всё равно что пытаться отремонтировать дом и обнаружить вместо здания громадное кучевое облако; пытаться подстричь садовое дерево и нащупать рой насекомых, заместивших его ветки, корни и ствол! Но что-то должно быть таким же, как и у остальных подопечных. Фундаментально он — злой дух. Не получается работать по алгоритму — значит, можно найти что-то другое. Другой подход. Он атипичный, он упрямый… И вот так, по осколкам, по зёрнышкам, из маленьких базовых свойств можно будет выстроить линию действий. Мацуо закрыл глаза и окунулся в его ауру снова. И снова с первых же минут руки немели, а в груди скребло, и Мацуо, сгибаясь пополам, упираясь лбом в холодный пол, листал слой за слоем и шептал: — Пожалуйста, пожалуйста, дай мне увидеть… И заходился кашлем. Только когда его чуть не вырвало, он остановился. Он знал теперь… эмоция, которая породила Пудинга, — это мстительное желание. В самой его сердцевине лежит безумное, отчаянное желание мстить. И Мацуо улыбался, хотя губы дрожали… Ещё одна ступенька. Ещё одно зёрнышко. Он снова и снова листал тетради, теперь в голове — только мстительные духи. Страницы копились… Он перебирал их и терялся в строчках, графиках и карандашных рисунках. Для чего он вырвал страницу с записями о питательными свойствами гнилой пшеницы?.. Или она прилагалась к… Он схватился за голову. Так — невозможно… На полу — пачка листов, в руках — скотч и ножницы. Он расклеивал найденные заметки прямо на стену, повторяя в мыслях: мстительное желание; атипичный; упрямый. Как же хочется помочь ему… Но цена ошибки слишком высока. Основываясь на своих зёрнышках и догадках, Мацуо уже попробовал бы что-нибудь, примерить новый алгоритм действий… Но если с любым другим подопечным он рисковал только целостью собственных костей, кожи, пальцев, в худшем случае — жизнью кого-то из остальных… То в этот раз на кону стоит всё. Месть, атипичный, упрямый. Мацуо взял с книжной полки сборник легенд о злых духах и энциклопедию по оккультизму. Неожиданные источники? Но его подопечный — точно такой же, полный сюрпризов. С кухни Мацуо принёс несколько банок, колб и кувшинов. Настойки, бальзамы, специи… Каждый сосуд он держал в руках, надеясь, что энергия, исходящая из него, зацепит какое-нибудь предчувствие. И он будет знать, что — правильно. Пока что всё — неправильно. Все страницы, все карандашные пометки, ниточки, какие-то нелепые перья, откуда они взялись — он уже не помнил. И раз за разом бутыль оказывалась у него в руках. Он гладил её, мягко покачивал, прикладывал её рёбра к сомкнутым губам. Почему-то вместе с Пудингом было спокойнее, чем без него. Было спокойнее повторять: — Я сделаю всё, чтобы понять тебя… Я пойму… И смотреть на бутыль, будто она наконец-то даст ответ, разглядывать заклеенные грани, гладкую, неизменную эмаль. Такая небольшая вещица, помещается в ладони… а уже перевернула весь привычный уклад вещей. Всю жизнь. Эксперимент ставить слишком рискованно. Все эксперименты Мацуо ставит тогда, когда контакт с подопечным уже налажен, контроль обретён, с духом можно взаимодействовать напрямую — вот тогда, обеспечив и себе, и ему безопасные условия, можно делать шаги слегка наугад, пробовать, чтобы мягко распутать уникальную природу, углубиться в особенности, лучше понять новую личность. А сейчас… цена ошибки слишком высока. Даже базовые методы контроля не работают. Пробовать новые — стрелять себе в лоб и надеяться промахнуться. Пудинг не стерпит ещё одно поражение. Ему будет больно. И обидно… Он… наверняка лучше знает, что ему сейчас нужно. Спросить его напрямую?.. Мацуо поджимал губы. Ответ всё равно не прозвучит. Никак… Но Мацуо не мог смолчать. — Всё будет хорошо. Я обещаю. Я знаю… Слышишь? Пудинг хранил молчание, но на этот вопрос ответ был известен без его слов. Мацуо, чуть пошатываясь, поднялся на ноги. В коленях как будто застыл гипс… Под шторой, закрывающей окно, не было видно полоски света. Мацуо поморщился. И наконец-то посмотрел на часы. Он просидел над записями почти до полуночи. Несколько часов… И это осознание пронзило его электрическим разрядом. Он пропустил всё, что запланировал на вечер для подопечных. Кормёжки, проверки, ласки… Всё! У него ведь злой дух гуляет по квартире… Испугался, должно быть, бедняжка, и грустит без внимания. Мацуо не мог отрицать, что переключиться на нежную, водянистую ауру другого подопечного было приятно — будто дыхание свежего бриза в лицо. Искать не пришлось долго. Свободный злой дух забился в щель между комодом и стеной на кухне и недовольно заурчал, когда Мацуо к нему приблизился. — Ну, не обижайся, лучик мой… Душечка моя, вылезай. Прости меня, что забыл… Мацуо поставил на стол бутыль с Пудингом, взял с сушилки для посуды стеклянный стакан и ложечку. Подобравшись к комоду, принялся хрустально постукивать ложечкой по стенкам стакана. — Ей нравится звон стекла, — сказал Мацуо, сам не зная, кому. Урчание прекратилось, но дух не желал показываться хозяину. Мацуо взял две ложки. Звон металла о металл тоже был в числе любимых. И из-за комода наконец-то показался длинный голубой хребет. Загнанная в угол подопечная потянулась к Мацуо: тонкая, хрупкая, эфирная, с аккуратным кружочком зубов на мордочке: похожая на пиявку, сплетённую из небесной материи. — А вот и мой маленький утопленничик… — улыбнулся Мацуо, когда подопечная ткнулась в его ладонь. — Суфле… Суфлешечка. Ну что ты, моя прелесть? Испугалась, какие у тебя теперь соседи? Не бойся… Думаю, вы бы даже понравились друг другу. А, Пудинг? — Мацуо вернулся к бутыли и сел на стул рядом со столом. — Суфле очень хороший злой дух. Добрый даже… Она очень мягкая. Прямо как её имя. Я думаю, она одна из тех, кто принял свою судьбу в последние моменты… но всё равно ощущала ярость и обиду на того, кто толкнул её к такой судьбе… Это был кто-то незнакомый, впрочем. Иначе бы её показатели одержимости были бы намного хуже. Да? — ласково спросил Мацуо у Суфле, почёсывая её за загривок. Когда она стала выглядеть достаточно довольной и радостной, он вытащил из кармана брюк чёрную капсулу. Лёгкое движение кисти — Суфле легко поддалась и затекла в своё обиталище. А Мацуо ощущал, что не готов перестать говорить. — Но главное — такие духи, как она, очень быстро адаптируются. Она творит удивительные вещи, если выпустить её в городской канализации. Вот где все соки жизни, а? — спросил он сам у себя и рассмеялся. — У меня целая глава в журнале про неё! Он вернулся в комнату, в одной руке — капсула Суфле, в другой — бутыль с Пудингом. Капсула отправилась в сумку к соседям. Ладонь с бутылью так и не разжалась. Прежде, чем перебрать капсулы — хотя бы те, которые требуют больше всего внимания, — Мацуо ещё раз сомкнул пальцы вокруг бутыли. Месть, гордый, атипичный… Он мягко, осторожно прощупывал слои… Зажав ладонью рот, бесшумно шагал к стене, осыпанной записями, осколками, и строчки текли перед глазами. Он слышал шёпот. Он добрался пальцами до глубокого слоя и самыми кончиками задел что-то тёплое, припухшее… Он отдёрнул руку. «Мёртвый», — шептали ему. «Быть… мёртвым». И Мацуо разжал рот, судорожно глотнув воздуха. Глаза заслезились. Может быть… Но может быть и что угодно другое. Но если это не страх… не желание… а намерение. Может быть… — Это правда?.. — спросил Мацуо. — Это… кое-что бы объяснило. У самоубийц — у всех, кого Мацуо встречал, — была атипичная аура. — У меня был один подопечный… — проговорил он подрагивающим голосом. — Карамелька Первый. Мацуо сглотнул. Такое горькое слово — «был»… Так много их… «было». Мацуо встряхнул головой, чтобы не сбиваться с истории. — Он застрелился. Обычно определить точную причину смерти не так уж просто… особенно то, была смерть насильственной или добровольной. Но Карамелька… он прямо-таки кричал об этом. Я, кажется, даже слышал звук выстрела, когда отвёл его в помещение с эхом… Это особенность большинства злых духов. Они делают странные штуки с эхом… Мацуо проворно вытаскивал колбочки и стаканы на рабочий стол. Взял принесённую ранее банку с сушёными листьями смородины. Сейчас подходящее время, чтобы замочить их, сделать пару настоек… — А сейчас у меня есть Сладкий Сухарик, — сказал Мацуо, обращаясь к бутыли, которую поставил на стол поодаль от оборудования. — Я предполагаю, что он повесился… не слишком-то много можно найти признаков, чтобы определить это, а? Его предсмертная эмоция должна была быть очень сильной. Это… горе. Он хотел встретиться с кем-то после смерти. Я так думаю… Но не с лучшими намерениями. Это не любовь, а одержимость какая-то… Можешь себе представить? Я не даю ему пересекаться с остальными духами. Потому что он не найдёт того, кого ищет, и с каждой встречей ему будет становиться больнее… Я отвлекаю его другими штуками. Например, шахматами. Ему нравятся клеточки. И я беру его почти везде. Даю посмотреть на мир. Ему нравится самая разная энергия… я предполагаю, что духи-самоубийцы больше других восприимчивы к разным видам энергии. Как будто… они не сопротивлялись тому, чтобы попасть в духовный мир, поэтому их восприятие самое широкое, — сказал Мацуо и замер с пробиркой в руке. — Понимаешь? Им это нужно… — Мацуо присел на корточки рядом со столом, чтобы взглядом оказаться вровень с бутылью. — А что… тебе нужно, Пудинг? Дорогой?.. Бутыль оставалась холодной и безучастной. — Я разберусь, — вздохнул Мацуо с грустной улыбкой. — Не волнуйся. Он занялся чёрными капсулами. Сахарный Орешек, гнев, сорок один год и четыре месяца. Марципанка, скорбь, пятьсот тридцать семь лет. Фруктовый пирог, мстительное желание, пять лет и один день… Мацуо рассеянно глядел на бутыль. — Но, знаешь, большинство злых духов могут спокойно взаимодействовать друг с другом, — сказал он, стараясь подавить зевоту. — Если правильно поддерживать у них баланс силы. Если их интересы не пересекаются… они могут даже играть друг с другом. На это весело смотреть. Хотел бы ты посмотреть? Вряд ли… Интересно, есть ли что-нибудь, на что ты хотел бы посмотреть. Я обязательно обеспечу тебе это, когда смогу тебя выпустить. Договорились? Мацуо снова легко рассмеялся. Неожиданно он чувствовал, будто этот день обязательно настанет, Пудинг окажется на свободе, такой же мягкий, как Суфле, такой же ласковый… И они с Мацуо посмотрят друг другу в глаза. Мацуо стоял перед зеркалом. Он выглядел не так уж и страшно… Слегка бледный. Немного уставший. Он протёр глаза… Сегодня опаздывал на работу: не успел сделать макияж. Теперь в руках у него сам собой оказался флакончик туши, и он вертел его в пальцах, оглядываясь на бутыль. Стоит подкраситься… Нет, нельзя тратить время. Да и Пудинг сейчас его не видит… И вряд ли способен думать и судить о том, как он выглядит. Обратно к капсулам. Мороженка, обида, сто пятнадцать лет и пять месяцев. Кексик, гнев, двести лет и одиннадцать месяцев. Конфетка Вторая, жадность, семь лет и семь месяцев. Манго Мусс, зависть, пятьдесят с половиной лет. Пудинг, мстительное желание, атипичный, упрямый… Его дату никак не удавалось определить. Мацуо снова и снова перебирал слои его ауры и чувствовал факт гибели очень явно… но если у любого другого человека этот факт был твёрдой и единственной точкой, у Пудинга он тянулся кривой линией сквозь годы жизни… Почему?.. И как с этим быть? Дата смерти злого духа — это всё, баланс силы, состояние разума, фаза агонии… Без этого — что остаётся? Мацуо открыл холодильник. Кое-как вытащил оттуда баночку с недоеденным клубничным йогуртом, съел одну ложку. Больше внутрь не лезло. Он вернулся в комнату. — У меня осталась ещё пара карманов. Чуть не забыл… — пробормотал он, протирая глаз, будто пытался вычистить оттуда пригоршню песка. — Что это со мной… — Он опустился на колени рядом с сумкой, и вставать больше не хотелось. — В общем-то, мне не нужно на них смотреть… Эти капсулы наполнены моей силой. Я чувствую всё, что происходит внутри них. Если что-то не так, я сразу узнаю… Но я предпочитаю смотреть и трогать. На всякий случай. Расстегнул боковой карман. Капсула, которую он там обнаружил, заставила его подпрыгнуть пружиной. — О, этот! Этот… Это Лукум, — Мацуо представил ещё одного подопечного бутыли. — И он… очень особенный злой дух. Его капсула изолирована сильнее всех. Он находится в очень глубоком сне. И ничего не слышит. Знаешь, почему? Этот… замечательный злой дух, если у него остаётся хоть капля свободного сознания внутри капсулы, включает музыку по ночам. Громко! И ещё искажает её, так, что она становится похожа на какие-то дьявольские вопли и стоны… Он каким-то образом добирается до любых динамиков. Сначала он проворачивал это с моим телефоном — я избавился от телефона. Не то чтобы я им пользуюсь… Но магнитофон мне нужен! Записывать голос… И Лукум включал на нём чёрт знает что… и… я вообще-то редко говорю такое, но он чуть с ума меня не свёл! — воскликнул Мацуо, ероша пальцами волосы на затылке. — Мне плевать, если я сплю ночью два часа: тональник на синяки и дело с концом, но мне ведь начали жаловаться соседи! И мне с этим иметь дело! Они и так уже считают меня странным… кто знает, что ещё они начнут думать… И… я решил запирать Лукума покрепче. Кажется, пока что работает. Он убрал капсулу с оголтелым подопечным обратно в сумку. Уж кому-кому, а Лукуму пока что не требуется ничего, кроме крепкого и тихого сна. В другом кармане лежали ещё две капсулы. Пироженка, ревность, сто семь лет. Она в полном порядке. И Горький Шоколад, гнев, триста семьдесят четыре года и пять месяцев… Как и Пудинг, очень любопытный случай. Когда Мацуо только задел капсулу кончиками пальцев, ему стало моментально понятно: Шоколаду чего-то не хватает. Духи такого типа, как он, всегда очень красноречивы и требовательны. Его эмоция — гнев — является первородной, однако перекрывается чрезвычайно сильным желанием, которое делает его гнев очень специфичным. Это жажда убийства. Горький Шоколад, кем бы он ни был при жизни, довёл свой гнев до кровавой одержимости и умер, полностью поглощённый им. Мацуо подозревал, что это был гнев справедливый, праведный, направленный на всю несправедливость мира — и поэтому Шоколад так громко кричит о своих желаниях, стоит только дать ему свободу. Этим он отличался от многих злых духов, чьи чувства намного более личные и скрытные. — О… его мне придётся выпустить, — сказал Мацуо. — Не беспокойся, он не интересуется баночками… Впрочем, он может начать завидовать. Вот так… всё будет в порядке. Я быстро справлюсь. Мацуо щёлкнул крышкой капсулы. Из сизых с багряным отливом клубов дыма свивалось вытянутое, похожее на череп, лицо Горького Шоколада. Распускались лепестки его смертоносных лезвий: стальные, окаймлённые ржавчиной и ядовитыми кровоподтёками. Собирались из скрипучих звеньев длинные ноги, истончающиеся к концу до игл. Мацуо гладил его, едва касаясь тыльной стороной ладони — трепещущие звенья, впалые щёки, вытянутые в вечном крике. С ним главное — оставаться спокойным, почти недвижимым, и не срываться в резкости, и тогда Шоколад будет отвечать кротостью и вниманием и вступит партнёром в плавный танец, и его аура пробежит по коже тысячей мурашек… Мацуо застыл, склонив голову. Слушал. Позволял Шоколаду рыскать вокруг и вспоминать, как ощущается присутствие хозяина. Он кружил и поскрипывал звеньями ног, пока наконец не коснулся Мацуо. Сначала руки — еле ощутимый укол, потом щеки… и наконец забрался ему на спину. Шоколад мелко барабанил по ней своими иголками, и Мацуо оказывался погружён в его ауру: с макушки до пяток, по его коже словно мельтешили маленькие паучки, и в каждую ямку, в каждую морщинку укладывались следы их прохладных лапок. Мацуо продолжал слушать и понимать… Когда-то Шоколад был беспощадным духом-убийцей. Возможно, одним из самых кровожадных за всю историю… Его мастерство и изящество были безупречны: очарованная голова Мацуо едва не полетела с плеч, когда он встретился с ним. Но Мацуо был быстрее и точнее. Он покорил Горький Шоколад. А дальше — всё по известным путям… При правильной заботе, при точно подобранной подпитке даже самые агрессивные духи могут быть усмирены. И Мацуо сглаживал его так долго, что теперь он едва ли способен лишить кого-нибудь жизни… Но первородные эмоции невозможно заглушить. Желание видеть людей мёртвыми сформировало его. Энергия смерти подкрепляла его. Она всегда будет нужна ему… Это — неотъемлемый элемент его благополучия. Мацуо открыл глаза. Время снова пришло… Он даст Горькому Шоколаду необходимое. Переманивая его к себе в руки, обращая обратно в дым, Мацуо перебирал в памяти места: мост сразу за городской чертой, крутой обрыв через пару километров дальше по шоссе, заброшенная стройка в соседнем районе. Мост — самая популярная точка у самоубийц. А рядом — самая удобная местность для выжидания. Мацуо сидит на низкой древесной ветке за ширмой листвы и ждёт… ждёт… пока какая-нибудь машина не свернёт на обочину, чтобы никогда оттуда не уехать. Может, и он сам что-нибудь получит. Ведь в конце концов… Злые духи получаются только из мёртвых людей. Мацуо поморщился. Путь до моста неблизкий. Местность глухая… Для битвы не слишком удобная. И он не хочет никакой битвы… Он не хочет опасности… Он не хочет снова плакать, он не хочет залечивать раны на своих милых, драгоценных, ненаглядных… Но если это нужно… если Шоколаду это нужно… Мацуо пойдёт на всё. *** Он проснулся на полу. Сквозь мутные линзы слипающихся глаз он видел скомканные листы бумаги, капсулы, баночки и колбочки. Его пробирал озноб. Руки и поясница ныли от каждого движения, но он пытался подняться и сесть. Во рту рассыпался сладко-подгнивающий привкус, и от этого мутило. Мутило… Мацуо подскочил на ноги. Бутыль по-прежнему стояла на столе, нетронутая, нетреснувшая, безмолвная. Мацуо прижал ладонь ко лбу, оглядывая разворошённую комнату, обвешенную бумагами стену. Вчерашний вечер отклеивался от сознания как обрывки остывающей лихорадки. О чём Мацуо думал вчера, засыпая? Он пытался выстроить линию по каким-то точкам… обрывкам… зёрнышкам… Но теперь, когда он смотрел на россыпи своих трудов, ничего не собиралось воедино. Вчера он был так перевозбуждён, что не вёл никакие записи. Дурак… Но ничего не поделаешь. Мацуо пошёл за чистой тетрадью, по пути подобрал с пола капсулу с Горьким Шоколадом. Он не заслуживает того, чтобы валяться на полу. Мацуо держал его в руках: он спокоен, но его жажда не утолена. Ему нужна энергия… Энергия смерти. Далеко за пределами дома. И безопасности. Риск… Коготь. По-прежнему где-то снаружи. По-прежнему знает в лицо… Мацуо провёл пальцами вдоль линии поперёк правого глаза. Сегодня, кажется, шрам не болел. Всю неделю не болел. Чёртов ублюдок… Напоминание о нём, возможно, никогда не сотрётся. Мацуо уселся за рабочий стол, достал ручку, свежую тетрадь. У него хватает забот и без этих варваров… Зачем они вообще станут его искать? Он успел побывать в двух отделениях и сумел заслужить звание самого бесполезного Шрама. Он показал себя правильно. Не сделал ничего опасного… И дело с концом. Он открыл тетрадь, тяжело опёрся головой на руку. Лоб — слегка влажный, тёплый… Прежде, чем начать писать, Мацуо протянул руку в сторону и мягко погладил бутыль с Пудингом по рёбрам. — Как ты? — спросил он. — Ночь прошла хорошо? Кажется, ничего не изменилось. За ночь не стало лучше, но и не стало хуже. Значит, Мацуо просто продолжит работать и выяснит, как сделать ему легче. — Как только я пойму… — прошептал он. — Я всё тебе дам. Всё нужное, всё желанное… для тебя, — говорил он, улыбаясь. И ещё сильнее, чем раньше, ему хотелось, чтобы Пудинг откликнулся. Если бы только между ними завязался диалог… тогда Мацуо бы не пришлось разговаривать с собственными мыслями. Когда ему давали задания, он даже не читал их. Или не слушал, если с ним пытались говорить. Просто перебирал в памяти всё, что нужно раздобыть для подопечных, и никакие захваты, погромы, контроль территории не лезли в голову. Он уходил из штаба, забирая всех своих ненаглядных до единого — чтобы никто даже не подумал протянуть к ним грязные руки — и отправлялся на поиски новых духов. И всегда охота заканчивалась какой-нибудь новинкой у него в кармане. Он возвращался, хватался этим… и его не трогали. Ничего плохого не происходило. Может, на него махнули рукой и только рады были от него избавиться. Может, это наоборот разозлило их, и теперь его накажут ещё страшнее… Ему плевать. У него есть вопросы важнее. «Мстительное желание, атипичный, упрямый», — записал он. И ручка дрожала в руке. Воспоминания цеплялись к нему, как репейники. Убрать одно — прицепится другое, а первое отыщется в каком-нибудь другом месте… Внутренние распорядки были весьма жёсткими. Много секретности. Это всё усложняло… Если кто-то из подопечных сбегал, искать было невероятно трудно и опасно. В любом штабе повсюду были комнаты со звукоизоляцией, куда пускали только по особому заявлению. Людей внутрь приводили, а наружу — выносили… Мацуо интересовался, не приманивает ли это злых духов, но прекратил, как только им начали интересоваться в ответ. Он прикидывался дурачком, и от него больше ничего не требовали. Никто не воспринимал его всерьёз. Мацуо протёр глаза. Если не получается ничего написать — стоит что-нибудь прочитать… Возможно, вчера он упустил что-нибудь важное. Он взял один из журналов… и вместе с ним у него в руках оказалась и бутыль. Он снова держал её у груди. Гладкие, прохладные, надёжные грани остужали сердцебиение, иссушали подступающий жар. — Ничего плохо больше не произойдёт, — твердил Мацуо. — Ничего плохого не будет… Пока я с тобой. Пока они — со мной. Как бы там ни было… это — всё, что имеет значение… Он перевернул страницу, хотя на предыдущей не разобрал ни слова. Он найдёт, за что зацепиться… он бегал взглядом от слова к слову, от рисунка к таблице и ёрзал на стуле: никак не удавалось сесть удобно. Как же всё-таки досадно, что ему не позволяли пользоваться косметикой и одеваться так, как он считал нужным… Без этого он выглядел мрачно. Даже слишком мрачно… Каким бы он ни старался показаться, его наверняка запомнили как чудаковатого, но мутного типа сомнительной наружности… Этого достаточно, чтобы они закрыли на него глаза? Жеманный, глупый, бесполезный… Чтобы не тащили его в свои ряды. Пустой, невинный, неопасный. Он всегда таким был, задолго до Когтя. Таким и никаким другим… Что бы ни говорили у него за спиной. Изредка им удавалось втянуть его в какой-нибудь идиотский спор и заставить раскричаться. Они знали, куда давить… Они все кричали друг на друга. Мерились силами. Всегда. Везде. А он смотрел на них из дальнего угла, будто на зверей в клетках. Позиция удобная, но как только кто-то пытался заговорить с ним, он оказывался зажат. Каждый раз — как будто прощупывали его ледяными руками, и ему еле хватало сил, чтобы поворачивать голову и смотреть в стеклянные глаза… Его спрашивали, как именно он получил свой шрам. Рассказывали о своих ранах… кого-то тяжело ранили в битве… кто-то, кажется, хотел поднять восстание снова… у кого-то тяжёлое детство… у кого-то — несчастная любовь… Ах да… это был Сакурай. Они неплохую ночь провели вместе. И пару ночей после этого… пока полностью не перестали говорить друг с другом. Мацуо потерял всякий интерес, как только у Сакурая появились сомнения. Все эти люди с запутанными мыслями, бессмысленными идеями и размышлениями, которые просто не могут оставаться внутри их голов и требуют, требуют, требуют времени… — И зачем вообще говорить мне об этом?.. — пробормотал Мацуо и почесал предплечье свободной рукой. Он уже несколько минут неподвижно смотрел прямо в стену, а в журнал не мог даже взглянуть: шея как будто не гнулась. Его насквозь пробирало беспокойное ощущение: как и аура Горького Шоколада, оно напоминало бегающих по коже и под кожей паучков. Но в нём не было даже маленькой доли приятности или пользы. — Ты ведь не знаешь, что случилось, — грустно усмехнулся Мацуо, осознав, что случайно задал вопрос бутыли. Он встал из-за стола. Деваться больше некуда… — Впрочем… я могу рассказать, — проговорил он. — Да… Мне просто нужно собрать мысли воедино. И тогда я обязательно помогу тебе, Пудинг… Он подошёл к стене. Подобрал с пола упавший листок. «Полное исцеление наступает, если…» Он не дочитал. Мы именно к этому и стремимся, сказал он себе, и попытался приклеить листок обратно на стену. — Пару лет назад меня втянули в эту организацию… — рассказывал Мацуо. — Они… они были преступниками. Это было понятно сразу. И они никак не могли оставить меня в покое… Они никак не отставали… Так что я немного поиграл для них. И потом наконец-то смог уйти… Отходя в сторону, он зацепился ногой за маленький столик. С него чуть не упала жестяная коробка — Мацуо открыл её. Внутри лежало песочное печенье. Он взял одно и надкусил, и от сладости во рту в животе потянуло что-то тёплое и плотное. Дрожь в руках унималась. — Может, всё было не так и ужасно, — сказал Мацуо. — Я нашёл много новых духов, пока был там. Если так подумать… я почти что удвоил свою коллекцию. Разве не прекрасно?.. Он снова сидел у сумки, опустив в неё руку, лаская гладкие округлые бока чёрных капсул. Вот чем он должен был сейчас заниматься. Его подопечные всегда, непрерывно требуют чуткости и заботы, и он будет отдавать её, отдавать, пока не останется только его последний вздох… И его тоже отдаст. Только вот… надо вспомнить, что было запланировано на сегодня. Или прочитать это прямо в капсулах… но ему не удавалось. В голову продолжали лезть мысли, словно назойливые пузырьки. Мацуо выпрямился и усмехнулся. Пузырьки. Именно такими и были эти мысли. Пустыми. Невесомыми. Просто набор пробелов в памяти, который занимает место, и ничего больше. — И самое смешное, что я даже не помню их имён… Ни одного. А они… Мацуо поморщился. Резко встал, подошёл к окну. Осторожно выглянул за штору и не увидел ничего, кроме серой жилой застройки и пасмурного неба. В такие дни злые духи, бывают, появляются прямо на улице, скребутся в двери и тихие окна… Но Мацуо уже давно держал своё окно зашторенным, потому что боялся увидеть в нём лицо не духовное, а обычное человеческое. — Ну почему они не могли просто исчезнуть? — простонал он. — Почему они не могут исчезнуть?.. Они всё ещё могут найти меня. Они могут найти моих драгоценных… И потом… Музыка иногда помогала ему отвлечься. Мацуо снизил громкость на магнитофоне до минимальной, немного помедлил и ткнул на кнопку проигрывания. И в ушах раздался такой лязг, будто по черепной коробке изнутри колотили и скребли десятком вилок. Мацуо ударил по кнопке снова. Что угодно — но не слушать человеческие голоса. Любые звуки, сотворённые человеком… Он не хочет. Не хочет. Не хочет… Он бы с огромным облегчением утонул бы сейчас в бесчисленных слоях ауры Пудинга. Их удушающая сладость склеила бы его изнутри и вытащила наружу всё это тёмное, грязное, мерзкое… Но Мацуо остановился. Слишком грубо ещё раз вторгаться к нему вот так, ради собственного удовлетворения. — Разве… — выговорил Мацуо, хватаясь за раскалывающуюся голову, — разве это — то, чего я заслуживаю?.. Он сел на кровать и склонился над бутылью, обнимая её ладонями и убаюкивая. — Ты не представляешь, насколько тяжело терять их… — всхлипнул он. — Ты не представляешь… сколько я потерял. Мои любимые… они уже так сильно пострадали… И пострадают ещё, если меня найдут. Я каждый день думаю, что будет, если меня найдут… И как только его голова опустилась слишком низко, он вздрогнул и поднялся, несмотря на тяжесть в груди и на то, как ныла спина: ощущение, будто с ним рядом был кто-то чужой, заставило его. Но комната оказалась пустой. Угольно-багровый силуэт исчез, как только Мацуо сфокусировал взгляд. В напряжении ждал: ничего не двигалось, пустота сгущалась и толкала его назад, к стене, и он забрался на кровать, поджимая ноги к груди. — Как было в первый раз… — говорил он. — Меня ведь заставили. Меня заставили пойти с ними: тот человек… Он был просто ужасен. Я не знаю, как он нашёл меня… Я не знаю, что я ему сделал… Но он уничтожил почти всех, когда я пытался защититься. И у меня не оставалось выхода. Иначе бы погибли они все… Они все… Мацуо завалился на бок: настолько тяжёлой стала вдруг голова. Он не мог закрыть глаза и не мог больше произнести ни слова. Время от времени злые духи сами исчезают из реальности… или едят друг друга. Но когда их гибель происходит неестественно, преждевременно… это больнее. И окружающая реальность вроде бы самая обычная, но чего-то нет. Фундаментально и навсегда. Будто из мира вырезали фрагменты, и теперь ходишь, постоянно цепляясь за них, за эту шершавую пустоту. На это не опереться, за то не ухватиться. Не будет этого, этого, этого… и очень глухо на сердце. Единственное, что помогало тогда — это вера в то, что будет кто-то новый. Эти мысли постепенно, как бальзам, заливают вырванные фрагменты… затапливают их, застывают там. Но так, как исходные, они не сидят. Чем сильнее хочется верить, тем ярче и слаще краски в замещающем бальзаме. А когда боишься… никак не можешь перестать думать, как оно будет. Без них. Где будут новые прорехи. За что хвататься… будто заранее пытаешься подставить кусочки тела, которые будет не больно вырезать. А тело всё живое и целое, только оправившееся от прошлой резьбы… только перестаёшь лежать на диване в сокрушительной тишине, будто недособранная механическая кукла, только учишься заново ходить, дышать и думать. А оно снова… Нет, он не может думать, не может подпустить… он помнит эту боль и держит её на несократимом расстоянии, за прослойкой иллюзии, что если не допустить этого соприкосновения, всё будет хорошо; все будут в безопасности… Правда, зачем вонзать себя в нож прежде, чем его успеют вонзить чужие руки? Разве так будет мягче? Привычнее?.. — Я защищу тебя, мой ненаглядный… — шептал Мацуо, поднося бутыль к губам. — Я защищу тебя, каким бы ты ни оказался… Я обещаю. С тобой не случится ничего плохого. Мацуо лежал на кровати сейчас — точно так же, как тогда, на диване, когда шрамы — последние поцелуи его сладких утерянных душ болели… они так сильно болели… Эти мысли — самое настоящее проклятие… Остаётся только терзать себя за то, что посмел подпустить их к себе. Ведь если подумать — они сбудутся. Кошмар обязательно случится. Неизбежно. Единственный верный путь лежит к нему… Мацуо стискивал голову, пытаясь раздавить её как яйцо, — лишь бы не думать… Но если не думать, он не будет готов… Они все пропадут. Их не будет. Их заберут. Мацуо не понимал, что закрутило его винтики и что тянуло за его ниточки — но он поднимался с постели. Падая и разваливаясь… — Я ненавижу его так сильно… — процедил он. — Клянусь, если бы я смог сделать что-нибудь… если бы я мог просто стереть его… в порошок… жалкий таракан… Я бы сделал это. Если бы у меня появился шанс!.. — вскричал Мацуо. И его руки чесались. Они чесались там, где проступали багровые проплешины. Мацуо чесал то, что пытается вырваться из-под кожи. — Они пытались выдать меня за… за… за… — всхлипывал он, — они знали, что я… но я ведь не… я ничего не делал, я не делал, они не видели! Они все монстры! И я не прощу их! Я не прощу их за то, что они сделали с нами!.. Остановиться… сейчас. Он умолял… но тело больше его не слушалось. Все защитные механизмы включились разом: его трясло, нервы вскипали под кожей, сирены выли… Он — в боевой готовности. Ударит… И что-то крохотное, беззащитное и глупое сжималось и кричало внутри; ему плохо, ему так страшно… оно навсегда там, скрюченное и изуродованное: маленький мальчик и его страшные испачканные руки. Заставляет корчится и рыдать… Тело выламывает: лишь бы убежать, убежать, не чувствовать ничего. Не слышать крик. «Все увидят тебя таким, какой ты есть». Все увидят, увидят, увидят… Сколько ни прячься и ни закрашивай себя — увидят. Только если содрать с себя лицо… но не выйдет. Содрать что-нибудь другое… Сейчас же… Но, кинувшись к столу, Мацуо запнулся и упал. Удар в висок пустил рябь перед глазами. Но даже сквозь неё Мацуо видел кровать, на кровати — маленькая, беспомощная бутылочка. Пудинг. Если Мацуо сейчас сорвётся, Пудинг расстроится. Пудинг разозлится. Мацуо делает только громче, хуже, больнее… и ползёт на четвереньках к кровати, чтобы схватиться за своё упрямое, тихое сокровище… И когда-нибудь они посмотрят друг другу в глаза. — Прости… — шептал он бессильно, падая. Мацуо всхлипывал и прерывисто дышал на полу. *** У него наконец-то хватило сил дойти до кухни и открыть холодильник. Первое, что бросилось ему в глаза, — залежавшееся онигири, которое всё никак не хотелось есть. Мацуо схватил его и бутылку воды. Он сидел, привалившись спиной к холодильнику, и отрывал от онигири небольшие кусочки. И всё равно давился. После онигири Мацуо вытащил из холодильника ведёрко мороженого. Какое счастье, что ложку он оттуда не вытащил… Пока мороженое таяло на языке, царапины на руках остывали, в груди развязывается узел, в сознание возвращалась ясность. Мацуо мог только ждать, пока его тело успокоится и сложит оборонительные шипы. Можно только ждать… Сквозь светлеющие окна сознания он смотрел в себя и видел чёткие, упорядоченные ответы: ничего нельзя сделать, только ждать, наблюдать, записывать все перемены в состоянии Пудинга. И тогда, возможно, исцеление для него отыщется. Допив воду из бутылки, Мацуо отправился в ванную, ополоснул лицо. Теперь оно выглядело по-настоящему бледным, призрачным, совсем как череп, совсем как Горький Шоколад… и его рассекал шрам, который не закрасит никакая косметика. Мацуо глубоко вздохнул. Пускай… с ними разберётся кто-нибудь другой. Кто-то, кто способен на это. Однако если представится шанс… Мацуо не хочет всю жизнь сидеть и дрожать от страха. И он сделает правильный шаг, когда придёт время. Шрам не сгладить — но можно прикрыть всё остальное. Как только руки перестанут трястись. А сейчас он вышел из ванной, лёгкий, рассыпающийся дрожью облегчения и опустошения, его память истончилась до одного листа бумаги, на котором ровным почерком были выведены инструкции, что делать. Для каждого подопечного — отдельная строчка, выведенная слезами, потом и горячей красной любовью. Суфле, ещё одна прогулка, Кексик, дополнительная кормёжка, Марципанка, долгие, долгие, сладостные объятия… Мацуо улыбался и снова был собой.