mea culpa

В её снах пророчество трескается и рвётся – так же и весь Амфореус, его земная твердь и его небо. Мир мнётся, как клочки бумаги, вспарывается раскалёнными иглами, а Подпирающий Титан роняет на головы людей небосвод. Каждый раз Касторию протыкает стеклом – то в живот, то в грудную клетку, то распинает по рукам и ногам. Ей не больно. Ей не страшно. Она принимает смерть себя так же, как принимает в объятия умирающий Амфореус – с выверенным смирением, какое точится жизнью об неминуемость небытия. К прочему, во снах Кастории часто возникает Айдония. На родных землях арки и памятные стелы обрастают розами. Люди грешат: раскрывают тайну того, как в сущности боятся смерти. Король рыдает над изуродованным трупом дочери, смешанным с грудой драконьих останков. Она, Кастория, умирает по-настоящему – и вслед её кончине тянется вереница трагедий. Затем падает Охема. За ней – по правилу домино – ложится весь Амфореус. Всё прекращается, когда она открывает глаза. Всё начнётся заново, когда Кастория уснёт. Реальность такова, что Мраморный дворец служит убежищем и тем ломтиком мира, где можно спрятаться от конца, о котором все предпочитают молчать – или делать вид, что никакой конечности не существует. Реальность такова, что купальня златиусов предназначена для восстановления сил и душевного равновесия, но Кастории здесь едва ли не страшно. Реальность такова, что Кастория не спит, бодрствует и штурмует себя по полной, ибо Вихрь сотворения восполняется ядрами, а она по-прежнему слыхом не слыхала, где сейчас Танатос. Сидящая рядом, в воде по грудь Аглая вновь чувствует колебания от чужой жажды познания и предпочитает обозначить свою причастность. Она знает: ей доверяют безусловно. – Твой час скоро наступит,– голос Аглаи проникает в воспалённый и измученный кошмарами разум. Кастория молчаливо склоняет голову, и её диадема роняет лепесток. Так, златиусы собрали почти все ядра титанов – подвиги эти поднимаются до самых небес, в мирском проникают людям в души и даруют уверенность в том, что рано или поздно Священный Город вырвется из господства обезумевших сущностей; люди встанут во главе своего собственного мира и наконец-то воцарится золотой век человечества. В эпосах увековечат славу златиусов – их будут почитать, точно богов, ниспосланных Раем. Однако Кастория равнодушна к славе и самой себе боится признаться, что в ней буйствует сомнение. Она не понимает: в их успехе ли или же в правильности того, что они делают. Когда десять ядер осветили дымчатую аллею Вихря сотворения, ей стало казаться, что златиусы неумышленно ставят у врат Охемы рукотворные кресты – если они возьмут на себя бремя правления, то Амфореус канет в небытие. *** –Мы в любом случае умрём, – Кастория водит пальцами по воде. – Всё рано или поздно умирает. Стелла сидит по левую руку от Кастории. То средоточие боли и смоли, бьющееся в её груди вместо сердца, само по себе смертельно, и два проклятия нивелируют друг друга. Крона дуба шелестит над головой, обещая нести покой, но Кастория не может избавиться от тревожного чувства даже здесь, в месте, найденном ею в одну из солнечных ночей, когда цитадель её бесстрастности рухнула. Тогда она вновь заново мирилась с проклятьем. Рано или поздно даже самые крепкие льды раскалываются, а скалы крошатся в пыль. Кастория собирала себя по кусочкам, пока под её коленями трава чернела и гнила. Она ведь совершенно искренне отвергала смерть. Её тело, её живое тепло было свидетельством того, как формулу жизни можно надломить, но внутри Кастории два фундаментальных угла существования перезапустились и обозначили начало вечной итерации жизни и смерти: она способна дышать, двигаться и созерцать историю, но в то же время через неё, как через кучевые облака, просачивается незабвенная скорбь. Кастория забыла, какие на ощупь чужие руки, но помнила – у людей они тёплые. Под кожей циркулирует горячая кровь, и Кастория может заморозить этот процесс, просто коснувшись. Тактильные ощущения – мираж в состоянии горячки; привязанность – анафема, выжженная на груди; то, как колет босые ступни трава, – просто иллюзия воспоминаний; даже цветы, проклёвывающиеся сквозь дорогу, по которой она ступает, умирают от соприкосновения с ней, хотя, казалось бы, и они подразумевают печаль гибели. Она может лишь убивать. Отвергать, ненавидеть и проклинать себя всю – но нести бремя, страдая для всех. Кастория прокручивает в пальцах сухой стебель. Стелла вновь принесла ей горечавку, будто бы в жертву жестокому богу, чтобы просить благословения на грядущие сражения. Она их дарит и дарит – бесконечное множество на счету тех дней, которые она и Дань Хэн провели на землях Амфореуса. Когда Звёздный поезд показался, точно судьбоносная комета, из-за пронзающих облака гор, Стелла стала приносить больше цветов. Не только в честь маленьких побед – и в честь прожитых четвертей суток, в честь вдохов и выдохов, в честь новых ран и вскрывшихся шрамов. Вновь и вновь – Кастория так же бесконечно убивала их; но Стелла продолжала срывать, свивать в венки – венцы – и говорила:они становятся сухоцветами, и их красота застывает в твоих руках, как в вечности. – Почему ты продолжаешь носить мне цветы? Кастории всё равно казалось, что Стелла тривиально хочет дарить ей букеты. Без глубокомысленного подтекста. Обыкновенно, с резоном романтики, хотя за большим успехом она могла бы прийти к Аглае. Аглая бы улыбнулась и спрятала в соцветиях улыбку. Аглая бы провела по предплечью Стеллы острым длинным ногтем. Аглая бы обвила Стеллу золотыми нитями – и это стало бы впечатляющим слиянием мёда и шёлка. В характере швеи быть такой изящной, нести царственное великолепие. А Кастория может лишь убивать эти цветы. Лепестки, сухонькие и поблёкшие, опадают сначала на её руки, затем ниже, пока не коснутся пёстрого полотна, отделяющего её от земли. Трагичный постулат проклятья. – Я так хочу, – Стелла пожимает плечами. Прозаичный ответ. Ничего лишнего – и ничего лживого. – Ты всё ещё не думаешь, что делаешь мне так только больнее? – Нет, – она бесхитростна и задушевна, – ведь я знаю, что тебе не больно. Ты грустишь. Но у тебя больше не болит. Стелла права: у неё не болит. До той поры, пока златиусы не находят одиннадцатое ядро и Кастория понимает, как опасно ей держаться за Стеллу и как всё-таки больно помнить о смерти. В тот момент Кастория слышит, как плачет земля. Этот вой, этот истошный, пронзительный вой нельзя было не услышать. Кастории казалось, что она соединилась с планетой, стала её частью, и реки – ей кровь; деревья, их крепкие корни, ей кости, которые скоро покрошатся в пыль. Смерть висела не на волоске, но на нити – на золотистой путеводной нити, ведущей её к Жизни через лабиринты и сумбур. Прямиком к ним, людям. И земля чувствовала это. Кастория посмотрела на Аглаю. Тот ужас, застывший в её незрячих глазах, точно замороженное мгновение перед неизбежным, казался Кастории самым честным чувством, на которое Аглая была способна. – Скажи… Твоя человечность – она ещё теплится в тебе? Комнаты в Мраморном дворце все в манере купален, пусть и с лоском, обшитые утончённым вкусом. В них, должно быть, есть шанс ощущать себя только чужой, и даже цветы в расписной вазе – птицы, хватающиеся за стебли роз – не дали бы почувствовать себя расслабленно. – Как же иначе, – Аглая улыбалась, и солнечный луч считал её родинки на открытых плечах. – Но почему ты спрашиваешь? Кастория не ответила. Ей совсем недавно начало казаться, что то человеческое, что жило в Аглае и увядало с каждым днём, почти потерялось в божественной паутине и в мути пророчества. Её взгляд стекленел с каждым днём. Трибби, вероятно, замечала это, как замечала дрожь в руках Аглаи. Ей, быть может, становится чуждым всё то, что она некогда ценила и за что была готова лечь костьми – потому что самой Аглае становится чуждо её человеческое нутро. И она ведёт их могилу. Кастории нет смысла договаривать и вовсе врать: Аглая вонзает ей в разум свои паучьи лапки, впивается в разум зубами – и поглощает каждую её сахарную, медовую эмоцию. Так она чувствует её – полностью и без остатка; так Аглая познаёт мир, заменяя краски, светотень и физическую форму на осязание, вкус, запах и чувство абсолютного невербального контроля. Вероятно, Аглая знает, что Кастории снятся кошмары. Вероятно, Кастория догадывается, что Аглая прокладывает им путь в ад – и дорога эта вымощена черепами тысяч павших солдат, невинными жертвами, нанизанными на стрелы, клинки и арматурные стержни. По этой дороге Кастория идёт – царевна скорби, адъютантка смерти, верная рабыня обещания. Отчего-то Кастория не может остановить ни себя, ни Аглаю. Ей продолжают сниться сны: там небо Амфореуса слоится, как раздираемая роза и звёзды падают на манер капель крови; звёзды падают на людей, люди – взрываются переспелыми ягодами; кожа, глазные яблоки, внутренности и кости смешиваются с землей, питая своей сладкой жертвой, но Амфореус отвергает само будущее, страшится длани Танатос, занесённой над ним. Кастории также снится та, о ком будто по секрету рассказывал Фаенон. Она – бархат и тепло весны; она – светозарное солнце; она – цвет пиона на выжженной земле. Кирена, то ли человек исторический, то ли забытое божество, в кошмарах Кастории открывает глаза, знаменуя сменяемость начала на конец. Её рука держит руку Кастории с материнской нежностью, словно бы перед их глазами слои атмосферы, напоминая волокнистый туман, не растягиваются по сторонам света и из них не вываливаются куски священных созвездий. Это совершенно точно вещий сон, но даже когда ладонь проснувшейся Стеллы смахивает с неё морок и перо от подушки, Кастория не может ни отпустить Кирену, ни рассказать о том, как болит у неё в груди от всепожирающего ужаса. Она запуталась. И то, как она продолжает цепляться за Стеллу – за мирское, за шанс оставить при себе обычное человеческое, – только крепче связывает узел. Она не должна держать в тайне то, что Амфореус падёт, когда все двенадцать ядер зажгут созвездия над Чашей изобилия – это почти что государственная измена, нож в спину человечества, однако Кастория заключает сделку с совестью, ведь, как и прежде, не может рассказать. Иуда. Вероломная диссидентка. Её обгладывает до костей вина, но она не может никому исповедаться. – Спи, – Стелла сонная и бледная. Солнце, пульсирующее позади неё нимбом, ненавистно, оно греет и греет бесконечно. – Утром мы выпьем чаю, и ты будешь в порядке. Кастория повторяет эти слова – мантрой и молитвой. Сила в вере, и она в горячке кошмара прикладывает больше сил, чем может, лишь бы просто верить. Жаль только, что её грёзы больше никогда не станут снова пусты, по крайней мере, до нового витка. Через несколько дней ей приходится порвать Танатос на куски. Как дивно время в своём течении: всего несколько суток разделяют относительное спокойствие от судного дня, и градиент тянется масляной краской от кончика горизонта – с амбрового цвета к чернильно-синему, предвещая вновь голод, холод и страх. Кастория плачет – потому что ей жаль Десницу Тени, от которой остаётся всего лишь фантомное тело. Оно иллюзорно, соткано из пространства и времени, не сложнее химеры. Кастория раздирает её подсушенную плоть, больше напоминающую осенние, чуть подгнивающие стебли плюща. Танатос молчалива; Танатос знает много больше, чем они вместе взятые, и она повинуется злому року, пока дитя человеческое копошится в её внутренностях. Кастория развязывает петли мочалистых рёбер титаниды, вовсе не похожих на кости. Златиусы, все как на подбор, стоят позади последней благословенной, точно вышли на парад. Впрочем, всё так – сегодня человеческая раса взойдёт по спирали эволюции ввысь и проткнёт знамёнами родных полисов небеса – и посыплются золотые перья. Полубожества займут свои места над головами смертных. Человеческая раса погибнет, так и не отпраздновав свой триумф. Кастория достаёт из грудной клетки Танатос ядро Титана Смерти. Оно едва тёплое, так похожее на сердце, и даже чёрная слизь напоминает сгустившуюся кровь. И всё падает в пустоту. Небо становится фарфоровым; трон Смерти собран из костей: шейные позвонки, фаланги пальцев, лучевые, бедренные косточки, подножие из ушных хрящиков, а сидение обито ещё прогретым жизнью вырезкой из человеческой грудины – всё не знающее чистоты, а как будто отнятое от обгладывающих трупы волков. Кастория проводит пальцем по подлокотникам – они собраны из ключиц, и покатую форму на концах им дают коленные чашечки. Это её законное место. Окружение становится похожим на мутную воду. – Что ты делаешь?! Стелла зовёт её. Нет – Стелла кричит, натуживает глотку до боли в попытках достучаться до Кастории, но ведь она – полубогиня смерти и приводит в исполнение свой долг. Так должно быть; все умирают; и у всех есть кости, кровь и душа – у всех есть потенциал стать перегноем и кормом для почвы, для Кирены. Есть шанс, что Стелла на самом деле не пытается дозваться, а воспроизводится в голове, вроде остаточного голоса здравого смысла. Стелла встала поперёк событий – и стала чем-то манящим, пусть и отвлекающим от той роли, какую Кастория занимает для этой проклятой земли. Тем не менее, Кастория ощущает себя зверем: в ней надрывается гнойной раной инстинкт убийства. она в агонии, она в беспорядке, она сходит с ума – целиком, без остатка. Фарфоровое небо с трещинами и оно вертится против движения солнца, пока под ним взрываются фейерверками дома и из них брызжет кровавая каша. Кастория обнимает себя руками, в то время как под нею вырастают цветы – скорбящие лилии с мясистыми, волокнистыми лепестками. Один из таких Кастория выковыривает у себя из горла двумя пальцами, когда закашливается. Фарфоровое небо пугающе сильно похоже на то, что ей снилось. Фарфоровое небо надрескивается, после чего из его бесчисленных ран выпадают метеориты. Возвышаясь над Охемой, Кастория смотрит на то, как космические булыжники давят писателей и ремесленников, точно на город обрушился артиллерийский обстрел. Впрочем, что то, что это – всё есть заря апокалипсиса, настигшего Амфореус, когда его покинул последний из выживших фундаментальный бог. Это не про них. Это не для них. Не для оставшихся в живых родных и наречённых жителей Охемы – не для них придумана смерть, но она всё равно распахнула над ними свою голодную пасть. Не концептуальная, не далёкая, а самая что ни на есть заподлинная Смерть – всё её существо пропитало Охему. Кастория с нею едина – и Кастория хочет есть. Сознание проясняется на долю, когда Аглая возвышается над ней. На лице у неё блаженная улыбка, какая бывает только у тех, кто однажды увидел Рай. – Мы сделали это, – в голосе переливается счастье. Кастория хочет вогнать ей в глотку те цветы, что выросли у трона. – Теперь мы свободны от тирании титанов! Больше никаких набегов и танцев на острие клинка. Мы забудем каково это, быть на ладони у богов, и начнём новую эпоху возрождения. То, как последняя капля человечности срывается с ресницы Аглаи слезой, можно и увидеть, и почувствовать воспалённым нутром. Это её триумф – не человека, но существа, руками которого прорыта дорога в ад. Она свершила то, для чего была рождена. Победила, как пешка; проиграла, как человек. Аглая опускается на колени рядом с Касторией и обнимает её, сейчас своего самого близкого человека. – Я всегда знала, что ты справишься, – она говорит с чувством и расстановкой, но так тихо, как будто рассказывает тайну. Кастория обнимает её в ответ, – знала, что мы справимся. Я никогда не видела ничего прекраснее этого зрелища. Зрелища – чёрной дыры в зените, где должно быть солнце, и прорвы клякс на каменных дорогах города, того единственного, что осталось от людей, и душераздирающих криков агонии и страха умереть, в которых тонет их победа. – Я знаю, что мы фактически предали народ, – Аглая продолжает говорить, и Кастория гладит её по волосам. Короткие пряди выпадают сами и темнеют. Золото поддельное – оно гниёт. – Но так должно быть. Пророчество всего-навсего крупица действительности, один из вариантов событий, и я словно впитала это знание с материнским молоком, а потом забыла, вспомнив лишь тогда, когда оно раскроило небо. Голос Аглаи становится слабее. Её спина открыта, и Кастория рассматривает безынтересно процесс пузырения её кожи, как если бы ту ошпарило кипятком. Пузыри лопаются, и из ранок бежит серозная жидкость. Живые люди не должны становиться столько же уродливыми. Ростковый слой сразу начинает одновременно и кровоточить, и гноится, отвратительные язвы собираются в оду огромную и там же темнеет. Аглая постепенно превращается в труп, в испещрённое эрозией разложения мясо. – Это настоящий кошмар, – Кастория, в свою очередь, отвечает бесцветно. – Это наш кошмар. – Они не были виновны. Аглая обессиленно соскальзывает с её рук на землю. Цветы начинают расти и в ней тоже – рвут плоть точечно, как если бы иглой протыкали ткань и протягивали ниточку. Даже боги умирают, а полубоги особенно смертны. На глазах Кастории Аглая превращается в цветник, организм её – плодотворная почва. – Виноваты. Мы согрешили, Кас, – она, умирая так мучительно и бесшумно плача от боли, всё ещё держит Смерть за пальцы. Смерть ей позволяет, но не отвечает тем же. – Все согрешили, даже дети. Само наше рождение подразумевает страшный порок; мы насекомые, облюбовавшие невинные розы и грызущие их листья, стебли и лепестки. То, к чему мы шли – наша цена за жизнь и за возможность грешить. Мы сами себя убили. Кожа Аглаи похожа на вымокшую бумагу – если её потянешь, она слезет так легко, как будто только приложена к клейкому слою. Смелый, крепкий цветок проклёвывается сквозь чужую шею ярким украшением. – Надеюсь, Звёздный Экспресс покинул Амфореус в здравии, – Кастория говорит и тянет свою руку из чужой хватки, однако вместе с собственными пальцами выдирает ещё и чужие, соскользнувшие с кости с поразительной лёгкостью. Не она сделала это с Аглаей – это Аглая пустилась в объятия истязающей гибели. Звёздный Экспресс не должен быть вплетён в историю Амфореуса. Прибывшие из-за неба гости стали независимой переменной, благо, не помехой, а толчком к быстрому успеху, только они так и остались вне нарратива. Хотя Кастория и хочет, чтобы они ушли – и Стелла тем более, – велика вероятность, что эти назойливые герои сейчас вытаскивают людей из-под завалов и ищут спасительный канат, думая, как зашить рану на небосводе. Кирена вышвырнет их. Именно в ту же секунду Амфореус сожмётся в белый шарик, а огибающий его узел вновь скроет опухоль вселенной от людских глаз. Случится взрыв – и время пойдёт вспять, как и предначертано. Сон создательницы этой чёртовой петли возьмёт старт – титаны вновь посеют жизнь, жизнь – согрешит; златиусы снова возглавят охоту за их ядрами, Аглая поведёт их по ложному следу, Кастория начнёт видеть сны и станет точкой в истории Амфореуса, сломав своим вознесением небо. Но сейчас она тянет к Кирене обе руки, встав на колени. Молит одними глазами. Громыхает за спиной Мраморный дворец, под аккомпанемент ему какофония криков затихает. Скоро воцарится минута молчания перед судьбоносным оборотом. Кирена превращает Касторию в груду из драконьего и человеческого мяса, с которого и началась её агония. Амфореус падает вслед за ней.