Часть 1

      Ноябрьский прохладный ветерок. За окном хмуро и сыро после проливного дождя. Тучи полностью подчинили себе всё голубое небо, испачкав его в холодных, тёмно-серых тонах. Солнце больше не в силах было сопротивляться наставшему ненастью. Оно лишь беспомощно покидало небо в порывах тоски и глубокого отчаяния.       Я как обычно сидел в кресле, старательно набирал что-то на печатной машинке. Делать было нечего, дома как обычно никого, всё было по-старому. Прогнивший в тишине вот уже как двадцать лет, я беспомощно рассиживал на одном и том же месте, скорчив самое неприступное выражение лица. А лицо моё начинало покрываться морщинами, кожа заметно старела, стала жухлой, а сам я зачах. Ну и потрепала же жизнь моё тело, знатно потрепала. А разум мой остался всё тот же, юношеский, никогда не стареющий, отдающий нотками чистейшей инфантильности.       Частенько я терялся в собственных мыслях, сидя в гордом одиночестве. Папаша с мамашей померли ещё в годы войны, и остались мы с братом одни друг у друга. Не уберегли их. Брату было ровно двадцать пять, когда страну постигла Вторая Мировая война. Я же был шестнадцатилетним мальчонкой, которого, как и брата, отправили на фронт Родину защищать. И мы защищали. Мы стояли до последнего, брали Берлин вместе с нашими, праздновали победу, полученную кровью и слезами.       Израненные, но живые, до дома мы добрались. Жаль было только, что дома нас никто не ждал. Папашу взяли в плен и жестоко убили, мамашу же долго морили голодом, и она не выдержала всех этих издевательств. Горевали долго, но делать было нечего. Маму похоронили, тело отца так и не нашли, дай Бог нашёлся на него добрый русский солдат, кто похоронил отца каким-то чудом. Отдали дань памяти. Я не мог смириться с этим ещё много лет, но брат был единственной моей опорой, которая не давала мне проваливаться в бездну. Брат мой потерял ногу на войне, чуть было не погиб. Выражаю высшую степень благодарности врачам, кто помог ему справиться с этим, кто поднял его хотя бы на костыли. Бегать после войны он уже не мог, и я с унынием смотрел на него, на глазах наворачивались слёзы. Жалость и беспомощность переполняли моё юношеское сердце, а он на это лишь отвечал тёплой улыбкой, говоря:       «Тебе, брат, незачем жалеть меня и огорчаться. Резвись и бегай, пока ты на это способен. Мы добыли эту победу, чтобы такие как ты не знали, что такое уныние, боль и отчаяние».       Я покорно слушал, он лишь трепал меня за волосы, как это делал отец. Иной раз сотворю какую-нибудь глупость, так он смеётся с меня, хлопая по плечу, какой я разява. Я не обижался, я смеялся вместе с ним. Дом опустел без родителей, но я чувствовал их присутствие благодаря брату. Мы даже перестали ссориться, осознав, какой это сущий пустяк и бесполезная трата времени, ведь прошли мы довольно много бок о бок с ним. Так что ссора, по сравнению с бременем что мы несли, была лишь хорошей, безобидной шуткой.       Садясь за трапезу мы постоянно болтали без умолку, смеялись и грустили, вспоминая боевых товарищей с фронта, которые не вернулись домой к своим семьям. Так не вернулся мой друг Васька с соседней квартиры. Как сейчас помню, любили мы играть с ним в жмурки, особенно летом. И ведь он, подлец, мухлевал часто, подглядывал. Мы часто дрались с ним из-за этого, обижались друг на друга, но, когда наши мамы давали нам хороший нагоняй, моментально мирились. Тепло на душе, когда вспоминаю эти времена, довоенные. А Вовка Ковалёв с нижнего этажа. Вот и разгильдяй же был! Всех девчонок школы за косички передёргал, вот уж бабник, так бабник. Только после школы именно я, собственной персоны, помогал отбиваться ему от стада этих "поклонниц", которые били его и меня портфелями за испорченную причёску. И всё же весело было, но приходилось объясняться, каким же это образом у нас с ним фонарь под одним и тем же глазом. Но, по своему обыкновению, мы сваливали это на то, что подрались с ним. Конечно же, какой любящий себя мужчина будет говорить родной матери, что ему девочка фингал под глазом поставила. Стыд, позор! После школы мы ловили рачков на речке, размышляли о далёком будущем, каким оно будет. Он утверждал, что изобретут машину времени, с помощью которой он смог бы переместиться на несколько веков назад, чтобы побеседовать с самим Юлием Цезарем или с Александром Македонским. Я же доказывал ему, что люди изобретут такие машины, которые смогут не то, что по земле ездить, так ещё и в небе летать. Над нашими выдумками мы посмеивались, детской фантазии не было конца и края. Домой мы приходили все грязные, пыльные и взъерошенные, ведь ловить рачков было не так-то и просто. Пока засядешь где-нибудь, пока дотянешься, можно поскользнуться и упасть прямо в воду. А мочить одежду очень не хотелось. И, тем не менее, нас часто ругали за нашу неряшливость, но, в силу нашего зелёного возраста, мы пропускали мимо ушей.       А ведь Вовка тоже отправился со мной на фронт. Командир невзлюбил его за безумно вздорный нрав. Да, мой друг был таковым, но бил врага не менее эффективно. Однако за своё легкомыслие Ковалёв поплатился жизнью. Однажды отряд партизанов, в котором состоял Вовка, без согласования с командиром вышел проследить за врагом, который был в пяти километрах от его лагеря. Так вот и попали партизаны в засаду, да и расстреляли их всех. А как очухался командир, так поздно уже было. Ошарашила меня эта новость, ведь я и сам служил в партизанском отряде как и брат. Но судьба-злодейка так распорядилась.       Одиноко стало в наших многоэтажках, никого почти из прежних ребят не осталось. Кто-то не вернулся, кто-то скончался от полученных ран. Выходил тогда я с братом гулять. Мне с ним было тоже неплохо. Он часто поучал меня жизни, но я отнекивался от этих советов, за что часто получал от него щелбаны. Естественно, без небольших стычек жить мы не могли.       Доводилось мне и бегать за девчонками в возрасте двадцати двух лет. Бабки во дворе подъезда примечали во мне красоту и статность, недоумевали, как я до тех пор оставался холостяком. Много было представителей женского пола, кто сох по мне и по брату тоже, но я всё как-то не обращал внимания, не предавал значения. Встретив одну строптивую особу, меня словно окатило ледяной водой. Мы провстречались с полгода, а потом она бросила меня под предлогом, что я наскучил ей. Что ж, не мне вершить судьбу, оставил всё как есть, несмотря на обиду и душевную пустоту, которые подчинили себе моё сердце. И тут брат меня вытаскивал. Я уже начинал подумывать, что сам я без брата ни на что не способен. На это он говорил, что меня попутал бес, что я сильный и отчаянный парень, обязательно справился бы. И он оказался прав.       Бывало, осенними вечерами, сидим мы в родительских креслах — я на месте матери, а брат на месте отца, рассуждали обо всём на свете. Он рассказывал всякие истории, что приключились с ним во время войны, рассказывал о сослуживцах, которые стали ему как родные. Я с увлечением слушал, пока дождь выстукивал знакомый ритм на окне. Мы любили сидеть так, особенно в ненастную, скверную погоду, иногда прислушиваясь к вою всемогущего ветра.       Вот уже как двадцать лет нет брата. Рана его старая снова дала знать о себе спустя два года после конца войны. Он до последнего не жаловался на боль, которая пожирала его изнутри. До последнего делал вид, что всё хорошо, продолжая жить обычной человеческой жизнью. Он не посещал врачей, ничего не лечил. Гной, что выделялся на его обрубленной ноге, я начал замечать только тогда, когда брату оставалось буквально пару дней. Он знал, что скоро умрёт, но делал вид, что переживёт абсолютно всех самых здоровых людей этого белого света. Он скончался. Врачи сказали, что брат сгнил изнутри под воздействием тяжёлой болезни, в народе называемой «гангрена».       Жизнь лишила меня последнего любимого человека, который заменил мне родителей. На похоронах я уже не плакал, я не видел места слезам. На войне брат всегда говорил:       «Не думай о смерти, дружок, не смей рыдать. Вернёмся — тоже не вздумай. Тело можно зарыть, но дух наш будет бессмертен».       Я отчаянно верил. Я до сих пор верю.       Начался дождь. Я всё ещё не отрывался от машинки, писал статью за статьёй. Время клонилось к вечеру. Я сидел в кресле, где когда-то сидел мой отец, а затем и брат. Теперь я сижу — последний представитель своего рода. Жены у меня как не было, так и нет. Перестал я видеть в женщинах то, что видел раньше, более того, они мне стали безразличны, я их не замечал. Я одичал, ни с кем не общался, выходил из квартиры только перекурить и сходить за продуктами. Люди называли меня чудаком, нелюдимым, остерегались меня, обходили стороной. Почему же меня это не удивляло. Дети со двора дразнили меня, макая лицом в грязь. Я смотрел на это с лицом, полным безразличия и хладнокровия. Одного моего взгляда хватало, чтобы припугнуть этих спиногрызов. А они в свою очередь жаловались матерям, какой я жестокий человек, клеветали на меня, а матери приходили в мой подъезд и стучались в мою дверь. Причём стучались так усердно, что уши у меня закладывало напрочь. Я не отпирал. В результате, плюнули они на это дело, понимая, что ничего не добьются этим и ушли восвояси. «Правильно, туда вам и дорога», — думал я беспечно.       Осень вступила в свои права. Вместо бабьего лета, согревающего своим теплом, начались пронизывающие до кончиков пальцев холодные деньки. Я любил такие дни, уж очень они напоминали мне те времена, когда мы с братом сидели в этой, запылившейся от времени, квартире. Эти воспоминания согревали меня лучше, чем любой месяц лета или языки пламени. Они раздували во мне целый костёр мыслей, которые грели мою увядающую младую душу. Хотелось спать, но работу я должен был закончить непременно сегодня, иначе и быть не могло. Я устал, но был удовлетворён тем, что имел вокруг себя. Работу я закончил. Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и снова погрузился в грёзы. Я представлял себя на крыше старой многоэтажки вместе с братом. Свесив ноги, мы наслаждались ночным городом, тишиной и свежим запахом сырости после дождя. Продрогшие насквозь, мы болтали обо всём на свете и без умолку. Люди живущие прямо под крышей открывали окна и кричали нам, чтобы мы перестали смеяться, но кристально чистый смех наш только разразился пуще прежнего. Город, который накрыла мгла глубокой ночи, запах свежей сырости, заливистый смех брата — вот, что было мне по-настоящему дорого. Я не мог представить свою жизнь без этих вещей. Это были мелочи, но каждую мелочь я измерял как неотъемлемую часть своей жизни. Брат ценил это во мне — умение дорожить всем тем, чем живёшь. Я ощущал, что брат сейчас не в нескольких метрах под землёй, зарытый во тьме навсегда, а со мной, в соседнем кресле. Бессмертие духа, о котором он говорил, оказалось правдой. Я действительно ощущал его присутствие, я этим наслаждался. Я снова слышал его, снова рассуждал с ним о всех проблемах и невзгодах. Его голосом говорили дожди и воющий ветер, он снова вдохнул в меня жизнь. Я сидел, я внимательно слушал, внимал всё, что он говорил мне. Я снова смеялся с его шуток, снова вспоминал, как наши родители встречали нас со школы, подначивали мудрым советом. Я вспомнил праздники, что мы вместе справляли. Снова вспомнил друзей, с которыми провёл всё детство. Всё благодаря ему, моему брату. Он был не частью моего воображения, он был во мне, в моей душе, в моём сердце, пока я помнил о нём с теплотой и искренней любовью.       Я открыл глаза. Картинка пропала. Был ли это сладостный сон? Я не имел представления. Но даже если это был и сон, то, верно, это был один из самых лучших снов в моей жизни. Я стремительно накинул на себя старое пальто отца, взял трость, обулся и распахнул дверь настежь. Я вышел на улицу. Дождь хлынул с новой силой — тут уж не закурить. Я прошёлся по старому кварталу на окраине города, что был разрушен в далёкие сороковые. С тех пор он особо и не сменил свой облик, разве что его отстроили вновь. Раньше здесь было много крови и трупов, но, к счастью, сейчас всё как ни в чём не бывало. Я всё шёл по дорожке вперёд и скоро асфальт сменился тропинкой к речке, проходящей сквозь чащобы леса. Я всё шёл прямо и уверенно, промокший насквозь, но я не собирался давать заднюю — не такой я был человек. Птицы тревожно щебетали что-то между собой, сидя на деревьях. Видимо, продрогли бедолаги в такую пору, не могли совладать с матушкой-природой.       Ночная темень в конец накрыла весь мой край. Я не поворачивал домой, я пришёл к той реке, на которой провёл всё детство. И здесь мне мерещился брат, а если быть точным, его присутствие. Я сел на пенёк и, пытаясь укрыть спички и сигару ладонью, чтобы разжечь её, принялся курить. После нескольких попыток я смог это сделать. Я сидел, снова погрузился в волну ностальгии. И вот я опять ловил рачков с Вовкой Ковалёвым, снова пачкался в грязи, ведь речка часто зарастала, превращаясь в болотную трясину. С братом я ходил сюда ловить рыбу, радовался своему первому улову, а брат трепал меня по голове и взъерошивал мне волосы. Я был в своём мирке фантазий и иллюзий, но этот мирок был мне дороже всего на свете.       Сидел я довольно долго. Я продрог, я будто примёрз к пню, на котором сидел. Сквозь эту напасть я продолжал сидеть, закрыл глаза. Прочувствовав тишину и полный покой, я услышал одну единственную фразу:        «Пойдём домой, братец, холодновато мне, зябко».       Я резко дёрнулся на месте. Я понял, что это снова был голос брата, что доносился изнутри. Я не мог ему отказать. Я приподнялся с места и зашагал в направлении к дому. Дождь потихоньку прекращался, стало ещё холоднее. Как оказалось, было, примерно пять утра, светало. Лесок накрыл туман, едва ли виднелись вдали стоящие деревья. И всё же дорогу я нашёл. Тропинка прямо вела меня во всё ещё спящий город. Утренняя прохлада пробудила меня своими нежными поцелуями, робко проникая внутрь. Я был доволен, спустя столько лет моя душа обрела покой, а дурман утренней свежести расслабил мой, уже не удручённый, разум. Я всё так же беззаботно шагал в сторону дома, и пошёл первый снег.